Смятение чувств - Стефан Цвейг

Он молчал, но она чувствовала враждебность этого молчания.

– Фердинанд, обещай мне, что завтра не пойдешь! Пусть подождут. А тебе надо внутренне собраться, подготовиться. Ты сейчас растерян, ты сам не свой, с таким они сделают с тобой что угодно. Завтра они явно будут сильнее. А через неделю сильнее будешь ты. Ты только представь, сколько хорошего у нас будет в эту неделю. Фердинанд, слышишь, Фердинанд?

Она даже слегка встряхнула его. Он смотрел на нее совершенно пустыми глазами. Ни искорки от ее слов не было в этом тусклом, потерянном взгляде. Только ужас и паника глядели на нее из бездонных, неведомых глубин. Лишь постепенно он как бы очнулся.

– Ты права, – произнес он наконец. – Ты права. Некуда спешить. Что они мне сделают? Ты права. Завтра я определенно не пойду. И послезавтра нет. Ты права. И кто сказал, что я вообще это письмо получил? Может, я как раз прогуляться вышел? Мне что, уже и прогуляться нельзя? Да и заболеть? Хотя нет, я ведь в получении расписался. Да неважно. Ты права. Надо все обдумать. Ты права. Ты права!

Он встал и принялся расхаживать по комнате. «Ты права, ты права», – повторял он, как заведенный, но в словах его не было уверенности. «Ты права, ты права», – бездумно, с отсутствующим видом твердил он. Она чувствовала: мыслями он не здесь, а где-то совсем далеко, похоже, всецело уже там, с теми, в смертельной, гибельной воронке. Она уже слышать не могла это бесконечное «ты права, ты права», произносимое лишь губами, без участия мысли. Тихо вышла. И потом долго еще, не один час, слышала, как он все расхаживает взад-вперед по комнате, словно арестант по камере.

Он и вечером не притронулся к еде. Какая-то отрешенность, почти оторопь овладели им. И лишь ночью, бок о бок с ним, она наконец ощутила живую явность его страха; он вжимался в ее мягкое, теплое тело, словно в нем можно укрыться, хватался за нее как утопающий за соломинку, содрогаясь в жарких объятиях. Но она знала: это не любовь, это бегство. Какое-то судорожное бегство на месте, и под его поцелуями она ощутила на губах солоноватую, горькую слезу. Потом он долго лежал молча. Иногда до нее доносился его тихий стон. Она протянула ему руку, и он схватился за нее так, словно и вправду может спастись. Она тоже молчала, лишь однажды, услышав его всхлип, попробовала утешить.

– У тебя еще неделя впереди. Не думай об этом.

Но тут же сама устыдилась своих слов: глупо советовать подумать о чем-то другом, когда она – по холоду его рук, по гулкому буханью его сердца – чувствует, что лишь одна-единственная мысль владеет им всецело. И никаким чудом его от этого заклятия не избавить.

Никогда еще безмолвие и тьма не царили в этом доме столь тягостно и зловеще. Казалось, весь ужас мира студеным мороком воцарился в этих стенах. Только часы бестрепетно вершили свой ход железными шагами маятника-часового, туда-сюда, туда-сюда, и она знала, что с каждым их шагом человек, живой, любимый человек с нею рядом удаляется от нее все неотвратимей. Не в силах этого вынести, она вскочила, остановила маятник. И все, времени больше не было, остались только ужас и безмолвие. Так, в полной тишине, они и пролежали друг подле друга без сна до наступления дня, и одна лишь мысль пульсировала в мозгу вместе с биением сердца.

Зимний сумрак еще глядел в окно, густой туман тяжелыми клубами укрывал озеро, когда он встал, наспех оделся, не зная, куда себя деть, метнулся в другую комнату, потом обратно, потом вдруг схватил пальто и шляпу и тихо отворил входную дверь. Позже он не раз вспоминал, как дрожала рука, отодвигая заиндевевшую щеколду, и как он пугливо оглянулся. И точно – словно на крадущегося вора, на него внезапно набросился пес, но радуясь и ластясь, требуя ответной ласки, прижимаясь к ногам в предвкушении совместной прогулки. Однако он отогнал его взмахом руки – вслух приказать не решился. И почти бегом, сам не понимая, к чему такая спешка, устремился по тропинке вниз. По пути иногда останавливался, оглядывался на дом, все менее различимый в пелене тумана, но его тут же что-то тянуло дальше, вперед, вниз, он уже бежал, спотыкаясь о камни, словно за ним гонятся, скорей, к станции, и лишь там он остановился, весь в поту и в испарине, в набухшем и клубящемся от влаги пальто.

На перроне уже был кое-какой народ, из местных, все больше крестьяне, зажиточные и победней. Его узнавали. Некоторые поздоровались и, похоже, не прочь были затеять разговор, но он прятал глаза. То ли страх, то ли стыд не позволяли ему сейчас говорить с людьми, хотя попусту стоять и ждать, глазея на мокрые рельсы, тоже было невмоготу. От нечего делать он влез на перронные весы и бросил в прорезь монетку, а сам глядел в маленькое зеркальце над шкалой и стрелкой, в котором белесым, мутным от испарины пятном отразилось его лицо, и лишь сойдя с весов и услышав звяканье провалившейся куда-то вглубь монетки, он сообразил, что даже не посмотрел, сколько показали весы. «Я с ума схожу, окончательно с ума схожу», – пробормотал он тихо. И такая вдруг накатила жуть, что он самого себя испугался. Он сел на скамейку и попытался заставить себя сосредоточиться. Но тут как раз где-то совсем рядом пронзительно затрезвонил сигнальный колокол, он вздрогнул. И тотчас издали донесся гудок паровоза. Пыхтя, шипя, отдуваясь, подкатил поезд, он вошел в купе, сразу упал на сиденье. На полу валялась грязная газета. Он подобрал, начал читать, вообще не понимая смысла прочитанного, видя лишь свои руки, что держат газету и трясутся все сильней и сильней.

Поезд остановился. Цюрих. Пошатываясь, он вышел. Он знал, куда его сами ведут ноги, и даже чувствовал в душе некоторую волю к сопротивлению, но слабую и слабеющую с каждым шагом. Время от времени он все-таки пытался эту влекущую его тягу перебороть. Остановился перед афишей и заставил себя прочесть ее всю, сверху донизу, лишь бы доказать, что он все еще сам себе хозяин. «Мне ведь не к спеху», – пробормотал он вполголоса, но слова эти еще не успели слететь с губ, а его уже с новой силой рвануло дальше. Взвинченные нервы,