Смятение чувств - Стефан Цвейг

А потом – почему сразу думать о худшем? Меня в первый раз забраковали, с какой стати в этот раз должно быть иначе? Ну, или, может, мне не доверят оружие, я даже не сомневаюсь, я уверен в этом, скорей всего, меня определят на какую-нибудь легкую службу. Зачем сразу думать о худшем? Может, это вообще будет не опасно, может, мне повезет.

Она и не подумала уступать.

– Речь уже совсем не о том, Фердинанд. Не о том, определят тебя на легкую службу или на самую опасную. Речь о том, возьмешь ли ты на себя службу, которая тебе отвратительна, станешь ли ты пособником величайшему в мире злодеянию вопреки своим убеждениям. Ибо каждый, кто не найдет в себе мужества отказаться, становится соучастником. Но ты сможешь, а раз сможешь, значит, должен.

– Я смогу? Да ничего я не смогу! Вообще ничего! Все, что прежде придавало мне сил, мое отвращение, моя ненависть, мое возмущение этим безумством – все это теперь меня только угнетает. Не мучь меня, умоляю, не мучь меня, не говори мне этого всего.

– Так это не я говорю. Ты сам должен себе сказать, что нет у них права распоряжаться жизнью человеческой.

– Право! Право! Да где сейчас на свете право? Люди его убили. Теперь только каждый по отдельности в своем праве, а у них зато вся власть, и это решает все.

– Но почему вся власть у них? Только потому, что вы им ее отдали. И только до тех пор, пока вы трусливо хвост поджимаете. Хотя все то, что человечество нынче именует чудовищным безумием, в каждой стране сохраняется лишь волею десятка заправил, а значит, десятку нормальных людей по силам эту власть сокрушить. Один человек, один-единственный живой человек, способный воспротивиться, убьет эту власть. Но покуда вы вжимаете головы в плечи, покуда вы мямлите: «может, я проскочу», покуда вы виляете и норовите прошмыгнуть, вместо того чтобы бить прямо в сердце, – до тех пор вы рабы и лучшей участи не заслуживаете. Негоже трусливо жаться по углам, если ты мужчина; надо уметь сказать «нет», в этом сегодня единственный истинный долг, а не в том, чтобы дать прикончить себя, как скотину на бойне.

– Но Паула… ты же не думаешь… что мне следует…

– Тебе следует сказать «нет», если душа твоя говорит «нет». Ты же знаешь: я люблю тебя, мне дорога твоя жизнь, твоя свобода, твоя работа. Но если ты мне сегодня заявишь: я не могу иначе, я иду туда, с оружием в руках отстаивать правое дело, и если я соглашусь, что это твой долг, – я сама тебе скажу: «Иди!» Однако если ты пойдешь во имя лжи, в которую сам не веришь, только из малодушия, только потому, что ты такой слабонервный, а еще потому, что надеешься как-нибудь уцелеть, проскользнуть, – тогда я тебя презираю, да, презираю! Если ты идешь как человек, во имя человечества, во имя того, во что ты веришь, – что ж, тогда я тебя не держу. Но если ради того, чтобы стать тварью среди тварей, рабом среди рабов, я брошусь тебе поперек дороги. Можно жертвовать собой ради своих убеждений, но не ради сумасшествия других. За отчизну пусть умирают те, кто в эту чушь верит…

– Паула! – Он невольно встал.

– Что, слишком вольнодумные речи, да? Уже почувствовал спиной шомпол капрала, верно? Да не трусь ты! Мы пока еще тут, в Швейцарии. Или ты хочешь, чтобы я смолчала или обнадежила тебя, мол, ничего с тобой не случится? Но сейчас не время разводить сантименты. Сейчас на карту поставлено все, и моя жизнь, и твоя!

– Паула! – Он снова попытался ее прервать.

– Нет, все, кончилось мое сочувствие! Я встретила и избрала тебя свободным человеком, я такого тебя полюбила. А слабаков, которые даже себе врут, я презираю. Да и с какой стати мне тебе сочувствовать? Кто я тебе? Какой-то фельдфебель намазюкал какую-то бумажку, и ты уже меня бросаешь, бежишь за ним, как собачонка. Но я не позволю себя бросить, а потом милостиво подобрать: нет уж, решай сейчас же! Или они, или я! Ты презираешь их – или презираешь меня! Я знаю, если ты останешься, нам тут придется нелегко, я никогда больше не увижу ни родителей, ни братьев и сестер, нам запретят возвращаться на родину, но я пойду на это, если ты со мной. Но если ты сейчас решаешь расстаться, то знай – это не на время, это навсегда.

Он только застонал. Но она все еще пылала гневом.

– Или я, или они! Третьего не дано! Фердинанд, опомнись, пока не поздно. Меня обижало, я часто расстраивалась, что у нас нет ребенка. Но теперь я впервые этому рада. Я не хочу ребенка от такого слабака, не хочу растить безотцовщину, военного сиротку. И учти – никогда еще я не была тебе лучшей опорой, чем сейчас, когда я встаю у тебя на пути. Но говорю тебе: разлуки на время не будет. Только навсегда. Если ты сейчас уедешь, чтобы встать в строй, чтобы покорно пойти в шеренге с этими убийцами в шинелях, – возвращения не будет. Я не стану делить близкого человека с преступниками, с этим вампиром по имени государство. Так что или вампир, или я – выбирать тебе.

Он все еще стоял, трепеща, когда она подошла к двери и с грохотом захлопнула ее за собой. От этого грохота он содрогнулся всем телом. От испуга ноги подкосились, он сел, растерянно понурившись. Голова вдруг сама упала на сжатые кулаки. И наконец-то его прорвало: он заплакал как маленький.

До ночи она так и не зашла больше в комнату, но он чувствовал, что там, за дверью, стоит в карауле ее воля, враждебная и во всеоружии. Однако он помнил и о той, другой воле, которая, стальным холодом приводной шестерни где-то под сердцем, непреклонно толкала и толкала его вперед. Он пытался иногда подумать о чем-то другом, но мысли ускользали, и пока он так, окаменело и лишь с виду задумчиво, сидел за столом, последние остатки внутреннего спокойствия пожирал тлеющий жар нервозности. Казалось, саму жизнь его, схватив с двух концов, с нечеловеческой силой тянут в противоположные стороны, и хотелось только одного: скорей бы она разорвалась.

Лишь бы чем-то себя занять, он разбирал ящики стола, рвал письма, какие-то даже проглядывал, но автоматически, не понимая смысла, слонялся по комнате, снова садился к столу, изнемогая то от утомления, то от нового прилива нервозности. Пока вдруг не заметил, что его