Смятение чувств - Стефан Цвейг

Под убыстряющийся стук колес он сидел, забившись в угол и не решаясь выглянуть в окно. А там, в клочья разрываемое скоростью, пролетало мимо все, что было так дорого: домишко на вершине холма, а в нем его картины и стол, и стул, и кровать, любимая жена, верный пес и много, много дней счастья. И все скорей и скорей уплывал из виду пейзаж, простором которого столь часто услаждался его восторженный взгляд, а вместе с ним уплывала и свобода, и вся жизнь его. Казалось, сама жизнь утекает из него по всем жилам, ничего ему больше не оставив, кроме шуршащего в кармане листка бумаги, на котором волею злого рока его и несет неведомым вихрем неведомо куда.

Смутно, сбивчиво воспринимал он все происходящее. Кондуктор потребовал предъявить билет, билета у него не было, он, как во сне, назвал нужную пограничную станцию, уже почти не думая, машинально, пересел, где надо, на другой поезд – за него как будто все это проделывал все тот же неумолимый механизм внутри. В пограничном пункте на швейцарской стороне у него спросили документы. Он предъявил – у него, кроме злосчастного листка, ничего не осталось. Временами чей-то тихий, затерянный голос внутри еще призывал его опомниться, нашептывая из бездонных глубин, как из сновидения: «Поворачивай! Ты еще свободен! Ты не обязан!» Однако шестеренки в стремнинах крови, ничего не говоря, стальной решимостью подчинив себе все его нервы и суставы, неодолимо толкали его вперед одним-единственным безмолвным приказом: «Ты должен!»

Он стоял на перроне нейтральной полосы. Вдалеке, резко очерченный в матовом свете дня, виднелся переброшенный через речку мост: это и есть граница. Сейчас его скованный праздным ожиданием мозг пытался уразуметь весь смысл этого слова; значит, вот тут, на этой стороне, еще можно жить, дышать, говорить свободно, распоряжаться собой по своей воле, служить делу жизни, – а восемьюстами шагами дальше, за мостом, по ту сторону, твою волю из тебя изымут, как потроха из дичины, и тебе надлежит подчиняться совершенно посторонним людям, дабы, во исполнение их приказа, бежать со штыком наперевес и вонзать его в грудь уже другим людям, тоже совершенно посторонним. И между тем и этим – только вот этот немудреный мост, две несущие балки и сотни полторы поперечин. И двое часовых, каждый в своем дурацком пестром наряде, торчат по обе стороны с винтовками, невесть что охраняя. Параллельно этим мыслям что-то еще мучительно и смутно пыталось проясниться и все никак не складывалось в голове. Что, собственно, они стерегут, охраняя всю эту груду сколоченной древесины? Следят, чтобы из страны, где из людей выпотрошили волю, никто не прошмыгнул в другую, на эту сторону. Ну а сам-то он, наоборот, как раз туда хочет? Да, получается так, но совсем в другом смысле, из свободы в…

Что-то запнулось в ходе его рассуждений. Мысль о границе будто завораживала. С тех пор как она предстала во всей наглядности, вещественности даже, в виде двух вооруженных скучливых граждан в солдатском облачении, что-то не сходилось в рассуждениях, не поддавалось пониманию. Он попытался извлечь, что именно: оказалось, это война. Война только там, в той, другой стране – в километре отсюда уже война, а точнее, в километре без двухсот метров, на том берегу, начинается война. Может, почему-то мелькнуло у него, еще на десять метров ближе, выходит, восемьсот метров без малого, без каких-то десяти метров. И почему-то некое безумие в голове непременно требовало уяснить, установить в точности: вот на этих последних десяти метрах – война уже есть или еще нет? Вздорность самого этого желания даже его развеселила. Где-то ведь должна быть разметка, разграничительная линия. И если пересекаешь границу пешим ходом и одной ногой ты еще на мосту, а другой уже на земле – ты тогда кто, свободный человек или уже солдат? Значит, одна твоя нога еще имеет право быть в штатской обувке, а другая уже обязана в армейском сапоге вышагивать? Мысли, одна ребячливей другой, так в голову и лезли. Если, допустим, ты на мосту уже на другой стороне находишься и вдруг обратно побежишь – получается, ты дезертир? А вода в речке, она как – военная или мирная? Или, может, по дну уже двойная линия прочерчена, в цветах двух национальных флагов? А рыбы как – им в военные воды заплывать дозволено? И вообще звери! Он вспомнил своего пса. Прихвати он беднягу с собой, его бы наверняка тут же мобилизовали, заставили бы пулемет волочить или под градом пуль раненых разыскивать. Слава богу, хорошо, хоть он дома остался…

Слава богу! Он сам испугался этих слов, этой мысли, и как-то разом встряхнулся. Он чувствовал: с того мига, как он узрел границу воочию, увидел этот мост между жизнью и смертью, что-то шевельнулось в нем и стало пробиваться, и это уже была не та зловещая машина, а некое знание, жаждущее пробудиться и даже зовущее к сопротивлению. На путях еще стоял поезд, которым он приехал, только паровоз перегнали, и он теперь своими огромными стеклянными глазищами смотрел в противоположную сторону, готовый снова потащить состав, но уже обратно, в Швейцарию. Сама эта возможность как бы подсказывала ему: еще не поздно! И он ощутил, как обрубленный нерв тоски по утраченному дому заныл и болезненно задергался в душе, как возрождается в нем самом прежний, совсем было похороненный человек. Он видел: на той стороне, за мостом, в тесном, неудобном, непривычно цветастом мундире, с тяжеленной винтовкой на плече туда и обратно бессмысленно расхаживает солдат, – и как бы в зеркальном отражении тотчас узнал самого себя в фигурке этого совершенно незнакомого человека. Лишь теперь ему во всей ясности предстала его судьба, и он тотчас осознал всю ее гибельность. И вопиющая жажда жизни пробудилась в нем.

Но тут затрезвонил вокзальный колокол, и резкий этот звук заглушил первые ростки нового чувства. Теперь, пронеслось в голове, все пропало. Если он сейчас сядет в этот поезд и проедет злосчастные три минуты, до моста и на тот берег – все пропало. И он знал: он сядет, он проедет. А ведь еще четверть часа – и он бы спасся. Он стоял на перроне, не чуя под собой ног.

Однако совсем не из туманной дали, куда он с трепетом вглядывался, показался поезд, нет, он появился с другой стороны, откуда ни возьмись, – неспешно,