Смятение чувств - Стефан Цвейг

тяжело, будто ощупью, ехал он по мосту. И сразу всю станцию обуяло оживление. Люди высыпали из зала ожидания, повсюду толклись и кричали женщины, швейцарские солдаты срочно выстраивались в шеренгу. И внезапно грянула музыка – он слушал, изумляясь, не веря себе. Нет никаких сомнений – гремела «Марсельеза»! Мыслимое ли дело: неприятельский гимн встречает прибывающий с немецкой стороны поезд!

Пыхтя, гремя и лязгая, поезд остановился. А толпа уже ринулась к вагонам, раскрывала двери, откуда, пошатываясь, выходили люди с бледными лицами и сияющим восторгом в глазах, во французских мундирах, постойте, да это же французы, раненые французы, враги, враги! На секунду все происходящее показалось сном, пока он не сообразил, что это состав с обмененными военнопленными, – вызволенные из неволи, спасшиеся от безумия войны, они возвращаются домой. И все они, все поголовно, чувствовали, понимали именно это, и только это: они махали руками, кричали, смеялись, хотя некоторым даже смеяться было еще больно. Один, с трудом спустившись из вагона, пошатываясь и ковыляя на деревянной ноге, схватился за фонарный столб, восклицая:

– La Suisse! La Suisse! Dieu soit béni![9]

Женщины, все в слезах, кидались от окна к окну, пока не находили того, кого встречали – своего любимого, родного, самого дорогого; отдельные голоса тонули в невообразимом гвалте выкриков, возгласов, рыданий, но все эти звуки златострунным звоном мощно перекрывала стихия всеобщего ликования. Музыка уже смолкла. И минута за минутой, вспениваясь брызгами криков и зовом голосов, был слышен только этот могучий прибой живого чувства, что волна за волной катился над толпой по всему перрону.

Постепенно это буйство все-таки успокаивалось, разбивалось на отдельные кружки и группы, объединенные блаженным умиротворением, общностью судеб и живостью радостных, наперебой, разговоров. Несколько женщин все еще потерянно бродили по перрону, все еще выкликивали имена, а сестры милосердия и сиделки уже разносили угощение и подарки. Тяжелораненых и больных, мертвенно-бледных даже на белых простынях, выносили на носилках, бережно окружая уходом и предупредительной заботой. Исторгнутые из вагонов, здесь были явлены все виды человеческих несчастий, бед и увечий: калеки с пустыми рукавами вместо рук, со страшными ожогами, шрамами и рубцами, просто изможденные доходяги – изуродованные, порушенные, исковерканные молодые жизни, до срока состарившиеся, ожесточенные, одичалые лица. Но во всех очах благодарением небу сияла одна счастливая мысль: это конец скитаний!

Ошеломленный всем этим внезапным ликующим многолюдством, Фердинанд стоял как неживой, и только сердце под бумажным листком вдруг забилось все сильней и сильней, готовое, казалось, вырваться из груди. И тут, в стороне от толпы, он заметил одинокие, неприкаянные носилки – возле них никого не было. Робко, неуверенным шагом направился он к этой юдоли одиночества посреди всеобщей радости. Лицо раненого, исхудалое, обросшее запущенной бородой, было белее мела, простреленная рука бессильно свисала с носилок. Глаза закрыты, бескровные губы плотно сжаты. Фердинанда охватила дрожь. Он боязливо поднял эту свисающую руку и как можно бережнее уложил страдальцу на грудь. В тот же миг бедняга открыл глаза, взглянул на него, и из бездонных глубин неимоверных мучений искрой ответного привета навстречу ему пробилась слабая благодарная улыбка.

Фердинанд стоял, трепеща, будто громом пораженный. И вот на это его посылают? Уродовать людей, смотреть в глаза собратьям своим не иначе, как с ненавистью, по доброй воле стать соучастником чудовищного преступления? Мощной волной вздыбилась в нем великая правда истинного чувства и мигом, вдребезги разбила ненавистную машину в его груди, свобода, блаженная и величавая свобода восстала в душе и разорвала оковы послушания. «Никогда! Никогда!» – снова и снова кричал в нем исконный, не ведомый прежде голос. И тотчас все потемнело в глазах. Рыдания подкатили к горлу – и он без чувств упал возле носилок.

К нему бросились люди. Думали, эпилептический припадок, к нему уже спешил врач. Однако он с трудом поднялся сам и уверенным жестом отклонил помощь; лицо его светилось осознанной радостью. Он достал бумажник, вытащил из него последнюю свою банкноту и положил раненому на носилки; потом выхватил из кармана злополучный листок, еще раз, медленно, внимательно, вдумчиво его прочел. А потом разорвал надвое и бросил на перрон. Люди вокруг смотрели на него как на сумасшедшего. Но ему ничуточки не было стыдно. Он чувствовал одно: выздоровел! Снова грянула музыка. Но самые бравурные ее аккорды с легкостью перекрывало ликующее биение его сердца.

Поздним вечером подходил он к своему дому. Темный дом казался нежилым, стоял словно гроб. Он постучал. Послышались шаги, его жена отворила дверь. Увидев его, пошатнулась от испуга. Но он бережно ее подхватил и повел в дом. Они не сказали ни слова. Оба молча трепетали от счастья. Он вошел в свою комнату: там стояли его картины, она все их перенесла из мастерской сюда, чтобы хотя бы так быть ему ближе. Тронутый столь очевидным проявлением ее беззаветной любви, он сразу понял, сколько всего спас в своей жизни. И только молча сжал ее руку. Тут из кухни ворвался пес, ликуя, сразу прыгнул ему на грудь – все здесь его ждали, всё здесь его ждало, он остро ощутил, что в глубине души, всей потаенной сутью своей, никогда отсюда не уезжал, а все равно чувство было такое, будто он и в самом деле воскрес из мертвых.

Они все еще не сказали друг другу ни слова. Но теперь уже она нежно взяла его за руку и подвела к окну: там, ведать не ведая о самодельных мучениях обезумевшего человечества, раскинулся вечный мир в мерцании бессчетных звезд в бездонном небе. И глядя в эту высь, он всем прозревшим сердцем постигал, что нет на свете для человека иного закона, чем этот, и нет на земле более истинной связи, чем сопряженность с ним. Рядом, совсем близко, губами он упоенно ощущал дыхание жены, и временами сладкая дрожь пробирала обоих предчувствием вожделенного единения. Но они все еще молчали: свободное биение их сердец, отрешившись от суесловной власти людских законов, вливалось в вечную свободу мироздания.

Примечания

1

Жизнеописание (лат.).

2

Бывалый ветеран (лат.).

3

Большой цирк, арена в Древнем Риме (лат.).

4

Шекспир У. Гамлет (III, 2) – из наставления Гамлета актерам, здесь букв. «плоть и кровь своего века» (англ.).

5

Достаточно я для вас играл. Теперь и сам хочу потанцевать (фр.).

6

Извините, господа, одну секунду!