Смятение чувств - Стефан Цвейг

цыпочках прокрался он до двери в комнату жены и замер, прислушиваясь. Ни звука, ни шороха. Осторожно, почти нежно костяшками пальцев легонько постучал. Тишина. Постучал снова. По-прежнему тихо. Он осторожно надавил дверную ручку. Дверь открылась, но в комнате было пусто, разобранная кровать тоже пуста. Он испугался. Тихо позвал жену, а когда никто не откликнулся, позвал громче, встревоженно:

– Паула! – А потом, уже криком, на весь дом, словно его грабят: – Паула! Паула! Паула!

Ни звука в ответ. Он прошел на кухню. И там никого. Его бросили, оставили одного – паническая дрожь вместе с жутким чувством неприкаянности нарастала с каждой секундой. Он поспешил наверх, в мастерскую, сам толком не зная зачем: то ли попрощаться, то ли удержать самого себя. Но и там, конечно, никого. Даже пес, верный пес, и тот куда-то делся. Все, все его бросили, предали, одиночество навалилось необоримо, сминая последние его силы.

Через весь пустой дом он вернулся обратно в свою комнату, взял вещевой мешок. Странным образом, теперь, отдавшись неволе, он ощутил свободу от самого себя. «Это ее вина, – говорил он себе, – только ее – и никого больше. Почему она ушла? Надо было удержать меня, это был ее долг. Могла бы спасти меня от самого себя, а она расхотела. Она меня презирает. Разлюбила. Она меня просто бросила; ну, раз бросила, вот я и пропаду. Паду. И моя кровь будет на ней! Это ее вина, только ее – и никого больше».

Напоследок, уже выйдя из дома, он еще раз оглянулся. Вдруг все-таки раздастся оклик, ласковое слово. Вдруг кто-то все же захочет кулаками разбить эту стальную машину послушания у него в груди. Но не раздалось ни слова. Ни оклика. Никто не показался в окне. Все его бросили, и он уже чувствовал, как летит в бездонную пропасть. А еще мелькнула вдруг мысль – не проще ли пройти еще десять шагов к озеру и там, с мостков, сразу погрузиться в неизбывный, вечный покой.

В этот миг с церковной башни тяжко, сурово пробили часы. С пресветлого неба, некогда столь любимого, грянул этот суровый призыв и подстегнул его, словно удар бича. Еще десять минут, а там уж и поезд, и все позади, окончательно, бесповоротно. Всего десять минут – но он и почувствовать не успел, что это последние десять минут свободы: как зверь от погони, бросился он вперед, со всех ног, спотыкаясь, чуть не падая, пыхтя, задыхаясь, в паническом страхе опоздать летел он вниз, все быстрей и быстрей, покуда уже у станции едва не сбил кого-то, кто стоял перед самым шлагбаумом прямо у него на пути.

Он отшатнулся. Вещевой мешок выпал из дрогнувших рук. Перед ним стояла жена, бледная после бессонной ночи, и смотрела в упор глазами, полными строгой печали.

– Я знала, что ты придешь. Все последние три дня знаю. Но я и не подумаю тебя отпускать. С рассвета здесь жду, с первого поезда, и буду стоять до последнего. Пока я жива, пока дышу, им тебя не взять. Фердинанд, опомнись! Ты же сам говорил, время еще есть, что же тебя так гонит?

Он смотрел на нее растерянно.

– Просто… просто обо мне уже отрапортовали… меня там ждут…

– Да кто тебя ждет? Разве что солдатчина и смерть, а больше никто! Очнись, Фердинанд, почувствуй же, ты свободен, совершенно свободен, никто здесь над тобой не властен, никто не смеет тебе приказывать, слышишь, ты свободен, ты свободен, ты свободен! Я тысячу раз это повторю, десять тысяч раз, ежечасно, ежеминутно, пока ты сам не почувствуешь. Ты свободен! Ты свободен! Ты свободен!

– Прошу тебя, – проговорил он тихо, заметив, что два проходивших мимо крестьянина с любопытством оглянулись, – не надо так громко. Вон люди уже смотрят.

– Люди?! Люди?! – вне себя вскричала она. – Да что мне люди?! Чем они мне помогут, когда ты будешь валяться где-нибудь изрешеченный пулями или калекой домой приковыляешь? Плевать мне на людей, на их жалость, на их любовь, на их благодарность – мне ты нужен, человеком, свободным, живым человеком! Свободным, понимаешь, как это и подобает человеку, а не пушечным мясом…

– Паула! – Он, как мог, пытался утихомирить это буйство. Но она только отпихнула его.

– Не лезь ко мне со своими дурацкими страхами, с жалкими, трусливыми отговорками! Я в свободной стране и говорю, что хочу, я не рабыня и тебя в рабство не отдам! Фердинанд, если ты едешь, я под поезд брошусь…

– Паула! – Он снова попытался ее обнять. Но лицо ее внезапно омрачилось.

– Нет, – проронила она. – Врать не буду. Наверно, у меня тоже духа не хватит. Как и у миллионов других женщин, когда у них забирали мужей, сыновей – ни одна не посмела сделать, что должно. Ваша трусость перекинулась и на нас. Что я стану делать, если ты уедешь? Буду реветь, в платок хлюпать, в церковь бегать и Бога молить, чтобы тебе полегче служба досталась. И даже, быть может, стыдить и позорить тех, кто в тылу отсиживается. Такие нынче времена, что все возможно.

– Паула, – он наконец-то задержал ее руки в своих, – зачем ты мне все так затрудняешь, если это все равно неизбежно?

– А по-твоему, значит, я тебе все облегчить должна? Нет уж, пусть тебе будет трудно, безмерно трудно, настолько трудно, насколько это в моих силах. Вот я стою, и ты меня сдвинешь только силой. Хочешь, оттолкни, хочешь, ударь, хочешь, ногами пинай. Я тебя не пропущу и не отдам.

Задребезжал перронный колокол. Фердинанд дернулся. Бледный, растерянный, он схватился за вещевой мешок. Но она уже рванула мешок на себя и снова преградила ему путь.

– Дай сюда, – простонал он.

– Ни за что! Ни за что! – задыхаясь, сопротивлялась она.

Вокруг собирался народ, крестьяне посмеивались, некоторые уже хохотали. Кто-то кричал, издевательски подбадривал, отовсюду сбегалась детвора. Однако странная пара, невзирая ни на что, с ожесточением, прямо-таки не на жизнь, а на смерть продолжала бороться за мешок.

Но тут взвизгнул паровозный гудок, на всех парах подкатил поезд. И Фердинанд, внезапно отпустив мешок, не оборачиваясь, спотыкаясь, вприпрыжку через рельсы, очертя голову кинулся к поезду и вспрыгнул в вагон. Народ вокруг уже откровенно потешался, крестьяне веселились от души.

– Скачи скорей, не то догонит! – неслось ему вслед. – Прыг-скок, от бабы утек!

Оглушительный хохот, красноречивое свидетельство его позора, все еще стоял у него в ушах. Но поезд уже тронулся.

Среди радостного гогота толпы она стояла на прежнем месте, прижимая к груди рюкзак, провожая глазами набирающий ход, уже