Смятение чувств - Стефан Цвейг

расположившемуся в уютном кафе за бокалом золотистого вина, обеспокоив его вопросом, что за громада столь величаво вздымает свои башни над крышами окружающих домишек и как она называется. Добряк с легким удивлением вскинул глаза, расплылся в умиротворенной улыбке и только потом неспешно ответил:

– В точности я вам даже и не скажу. В плане города, вероятно, это как-то иначе обозначено, но мы-то все по старинке говорим просто «Дом сестер», наверно, потому, что обе башни так похожи, ну а еще потому…

Тут он запнулся и деликатно пригасил улыбку, словно желая убедиться, действительно ли мне интересно услышать продолжение. Но недосказанность, как водится, только разжигает любопытство, так что уже вскоре мы разговорились, и я охотно откликнулся на его предложение тоже испробовать этого легкого, терпкого вина. Медленно поднималась луна, все ярче заливая волшебным сиянием призрачное великолепие парящих в черноте неба башен, вечер был теплый, прохладное вино пришлось мне по вкусу, как и легенда о сестрах-близнецах, несхожих при всем своем сходстве, которую поведал мне мой собеседник и которую я воспроизведу здесь со всем возможным тщанием, пусть и не ручаясь за ее историческую достоверность.

Когда войско императора Феодосия вынуждено было встать на зимние квартиры в тогдашней столице Аквитании, когда крупы отощавших в походах коней благодаря сытной стоянке снова залоснились шелком, а воины начали изнывать от скуки, случилось так, что предводитель конницы, лангобард по имени Герилунт, влюбился в красавицу лавочницу, ту, что в глухих закоулках нижнего города торговала всякими пряностями да медовыми коврижками. И с такой силой обуяла его страсть, до того возжаждалось ему вожделенных объятий, что он, невзирая на низкое сословие возлюбленной, очертя голову на торговке женился и въехал с ней в роскошный дом на главной площади. Там новобрачные укрылись на много недель, упиваясь амурным дурманом, позабыв о времени, об императоре, о войне и вообще обо всем на свете. Но покуда они еженощно столь безоглядно предавались любовным утехам, лишь под утро сладостно задремывая в объятиях друг друга, время не дремало. И однажды прорвался вдруг с юга теплый ветер, лед под его горячей поступью затрещал и забурлил ручейками, а во вмятинах его торопливых следов радостными первоцветами уже распускались крокусы и фиалки. За одну ночь подернулись зеленой дымкой деревья, гирлянды почек влажными узелками набухли на промерзших за зиму сучьях, весна пробуждалась, воспаряя над оттаивающей землей, но вместе с ней пробудилась и война. И как-то утром грозный и требовательный стук медной колотушки в ворота дома прервал дремотное забытье утомленных утехами возлюбленных: гонец императора призывал военачальника собираться в новый поход. Грянули под окнами зимних квартир барабаны, затрепетали на ветру ратные стяги, и уже вскоре вся главная площадь заходила ходуном от цокота конских копыт. Тогда и Герилунт решительно высвободился из плена нежных обвивающих рук своей зимней женушки, ибо сколь ни снедал его жар страсти, еще сильнее пылали в нем неукротимая гордыня воина и жажда боевой славы. Бесчувственный к ее слезам, глухой к ее мольбам позволить сопровождать его в походе, он оставил красавицу одну в огромном доме, а сам во главе несметного войска двинулся в мавританские земли. В семи битвах разгромил он врагов, огнем и мечом изгоняя нечестивых сарацин из их разбойничьих замков, разоряя и грабя их города, дошел до самого моря, где ему даже пришлось нанимать парусники и галеры, чтобы отправить на них добычу, столь несметно богатой та оказалась. Более стремительного похода, более молниеносной победы мир еще не видывал. Неудивительно, что император, желая отблагодарить столь славного воина, за небольшие подати уступил под его начало и в ленное владение север и юг завоеванных земель. Уж теперь-то, казалось бы, Герилунт, которому доселе седло заменяло и дом и отечество, сможет наконец остепениться, до конца дней доживая свой век в покое и достатке. Однако гордыня его, не утоленная, а лишь сильнее распаленная столь головокружительной удачей, уже не желала смириться с уделом данника, пусть даже своему государю: только сияние королевской диадемы казалось ему теперь достойным венцом для светлого чела его супруги. А посему, начав исподволь и тайно готовить собственное войско к мятежу против императора, он уже вскоре поднял восстание. Но предательски раскрытый заговор потерпел крах. Наголову разбитый еще до сражения, отлученный от церкви, брошенный своими воинами, Герилунт вынужден был бежать в горы, где его, спящего, местные крестьяне, польстившись на щедрую мзду, насмерть забили дубинами.

В тот же самый час, когда императорские сыскные люди на сеновале в заброшенном сарае обнаружили окровавленный труп бунтовщика и, посрывав с него драгоценности и платье, оттащили голое тело на живодерню, жена убитого, ведать не ведая о его кончине, на парчовом ложе во дворце произвела на свет близнецов, двух девочек, которых уже вскоре при большом скоплении городского народа собственной рукой окрестил сам епископ, нарекши Еленой и Софией. Еще гремели на колокольнях колокола, еще звенели серебром кубки на праздничной трапезе, когда пришла весть о мятеже Герилунта и его погибели, а вслед за ней и вторая, о том, что в соответствии с общепринятым законом дом и все имущество бунтовщика переходят в императорскую казну. И пришлось красавице лавочнице, едва оправившись после родин, не успев насладиться недолгим роскошеством, в дрянненьком платье перебираться обратно в вонючий проулок нижнего города – с той лишь разницей, что теперь вдобавок к прежней нищете ей досталась надсада горького разочарования и две грудные малютки. Снова с утра до вечера сидела она на низенькой скамеечке в своей лавке, продавая соседям пряности да медовые коврижки и выручая за свой товар скудные медяки, нередко с насмешками и злословьем в придачу. Быстро померк от горя ее сияющий взор, ранней сединой подернулись потускневшие волосы. Однако уже вскоре за нищету и невзгоды ее начали вознаграждать очарование и неотразимая прелесть ее близняшек, благо те унаследовали ослепительную красоту матери и к тому же уродились до того похожими друг на дружку обличьем, голосом, осанкой и всей повадкой, что каждая казалась зеркальным отражением сестрички, ожившим и пленительным. Не только чужие люди – даже родная мать не могла опознать, кто Елена, а кто София, столь велико было сходство двух девочек, не отличимых друг от друга ни ростом, ни возрастом. Поэтому она велела Софии носить на руке льняную тесемку наподобие браслетки, чтобы по этой зримой примете отличать ее от сестры. Но заслышав только голос или видя только лицо одной из своих дочек, она не знала, каким именем ее окликнуть – ведь они походили друг на дружку как