Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

и кровавую драку, и выход епископа к людям, и конкурс обжор, и танцы (испанские были страстны до неприличия, а индейские – бешены, как припадок). Слышали хор хрустальных мальчиков, чьи голоса и вправду были ангельски чисты, и разудалые куплеты мариачи. В разных углах площади им предлагали разное: виски, наркотические грибы, иконки, амулеты из орлиных когтей, открытки с изображениями святых и шлюх, – один всадник с перепоя чуть не затоптал, а другой чуть не застрелил (на счастье, оказался слишком пьян для пальбы из револьвера).

Устали к вечеру безбожно, и сил идти домой не оставалось – влезли в таратайку, что обещала доставить их вRegis за полпесо.

– Убийственный день, – признался Гриша, откидываясь на спинку экипажа и прикрывая глаза. – Я в шаге от глухоты.

– О да, – улыбнулся Эйзен в ответ. – Мексика – страна для сильных духом, глазом и ухом.

– И желудком! – добавил Тиссэ.

От суровой местной еды все трое мучились который день, однако оценить злободневную остроту Александров уже не мог – почти спал.

– А вы, шеф, как вы умудряетесь не уставать? – пробормотал, борясь с дремотой. – Вы же свежи, словно только что из постели.

– Наверное потому, что от себя устать сложно. А это всё – я.

– Что – вы? – Гриша даже глаза открыл от удивления. – Что – всё?

– Вот это всё вокруг – это я. Так выглядит изнутри моя душа.

Гриша посмотрел на Эйзена – ещё одна шутка? – но тот был совершенно серьёзен.

С тех пор заладил: «Это я».

На воскресном базаре видели чревовещателя. Грим его был жуток (чёрное лицо и чёрные руки), а повадки клоунские: воткнув телефонный провод в собственный зад, он беседовал с невидимым и, очевидно, непроходимо тупымgringo. Зал выл от смеха. А Эйзен, без единой улыбки отсмотрев номер, заключил: «Это я».

В монастыреEl Carmen видели клети для самобичевания. Рядом были захоронены те, кто запорол себя до смерти. Постояв над могилами, Эйзен вновь признался: «Это я».

Индейский танцор пляшет на высоченном столбе, грозя упасть и разбиться насмерть, – «это я».

Другой дрыгается в маске, под которой оказывается ещё одна, а под второй третья – «и это я».

Тис и Гриша хотели подтрунить над шефом и принялись было сравнивать его с местными изъянами: то с чудовищными бобами, что подавались к каждому блюду и поедать которые было подвигом, то с противной малярией, то с сезоном дождей. Но Эйзен, всегда готовый глумиться и над другими, и прежде всего над собой, острот не оценил – обиделся.

Последнюю (и довольно подхалимистую) попытку сделал Гриша. Работали корриду – снимали труд матадоров. Когда виртуоз Лисеага, чьи выступления грацией напоминали балет, прикончил израненного быка ударом в холку и застыл рядом с убиенным, наслаждаясь овацией, Гриша подмигнул Эйзену:

– Шеф, а ведь это – вы!

Лисеага стоял, выгнув стан и воздев руки к ревущим трибунам, осыпаемый цветами и соломенными шляпами – в каждой пряталась банкнота.

Тушу быка кругом волокли по арене, демонстрируя толпе. Следом тянулся кровавый след.

– Как же вы отчаянно примитивны, Гриша, – ответил не сразу Эйзен. – Я не тореро. Я бык.

Новый фильм явился ему, словно ГваделупскаяMadre бедному индейцу. Грандиозный замысел шевелился давно – в душе? в голове? – не умея застыть во внятную форму. И вот – случилось: внутренним взором Эйзен увидел будущее творение, как если бы картина была уже создана.

История – не юная, всего-то одной Советской страны, а вся история человечества – станет остовом. Века и века, от древних эпох и до сегодняшних дней, протянутся сквозь фильм цепочкой сюжетов: один расскажет о колыбели человечества и языческом счастье, второй – о христианстве, третий – о феодальных устоях. Четвёртый же покажет прогресс и осветит будущее. Действие картины, как эстафету, одна эпоха будет передавать другой. Это будет картина о Мексике. Но не только о ней – об эстафете времён, что происходит непрерывно в каждой стране и каждом государстве. О том, как живут рядом пещерные устои и современные взгляды, дикарская жестокость и просвещение.

Культуры встретятся в картине – разные, как день и ночь: не схлестнутся в бою, но сольются в хоре. Смуглые лица и бледные, туземные и европейские будут жить в сюжетах и творить историю страны. Вера христианская и языческая, нормы исконные и привнесённые, мудрость природы и техника – антиподы соединятся, не исчезая при этом, не убивая друг друга и не поглощая. Это будет картина о Мексике – но и о том, как могущественна природа и могуч труд человеческий, и одно не замещает другое. Как эхо прогресса отражается от древних пирамид и потомки их строителей возводят новый, индустриальный мир, не разрушая старый.

Жизнь и смерть станут мотивами фильма. Какие-то герои новелл погибнут: батрак под гнётом феодала и бык под пикой матадора, солдат в огне гражданской войны – все они умрут, но только для утверждения жизни. Завершится же лента карнавалом мёртвых, когда под каждой маской-черепом обнаружится смеющееся лицо живого. Это будет картина о Мексике. А ещё о том, как вечно вертится колесо – не чёртово, а Бога. И вечно кружит карусель – не повседневности, а коловращения жизни. Которая, конечно же, торжествует – не отменяя смерть, но вечно её сменяя.

Всё, что было увидено и познано – за недели в Мексике и за предыдущие годы, – хотелось влить в два экранных часа. Впервые – не столкнуть лбами, а заплести в мелодию. Не разъять на части, а синтезировать. Каждый кадр наполнить многими смыслами и превратить не в ноту, но в аккорд. Каждую мизансцену – выстроить как мелодию. Чтобы и актёры, и свет, и движение, и даже самая мелкая мушка, что по случайности влетит в кадр, – всё бы пело о главном в симфонической сложности и гармонической простоте.

В этой стране, где всё было чрезмерно и помножено на сто – краски, звуки, страсти, красота, социальное неравенство, – в этой стране Эйзен узнавал себя, словно душу его вывернули вовне и явили в предметах и людях. Значит, новая картина будет и о нём самом.

Гриша Александров становился мужчиной.

Когда-то они покинули родину – неудержимо счастливые грядущими приключениями, в одинаковых костюмах, что пошили им в специальном ателье по специальным лекалам, придающим фигуре заграничный шик. Два красавца-атлета и пузатик с пухлыми ножками – на этом даже спецпошив кукожился и морщил в самых неожиданных местах. Гриша был самым высоким из троицы и самым юным – не только по возрасту, но и по нежности души.

Полтора заграничных года иссушили ту нежность. Грёзы, что некогда наполняли жизнь, были отложены за ненадобностью: война и разруха остались в прошлом. Григ – а он упорно именовал себя так и приучил-таки сотоварищей – перестал