Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

И они ловили воздух. И запахи цветов, и шорохи волн, и солёность воды. И тепло влюблённых рук, и страсть, и негу, и свободу жить по одним только законам природы – и никаким иным.

После экспедиции в джунгли разделились: Эйзен с Тисом уехали снимать на отдалённую гасиенду под Мехико, а Гриша остался в столице – долечиваться после неудачной тифозной прививки и решать дела, а правильнее было бы сказать, проблемы, которых за месяцы отсутствия накопилось немало.

Во-первых, деньги. Выделенные Эптоном Синклером давно закончились, как и отведённое время. Эйзен только отмахивался: к чертям, не мешайте работать! (И судя по размаху сценария, конца той работе не предвиделось.) Стоило же Синклеру чуть надавить – вспыхивал и разражался такими гневными письмами, что Грише приходилось подолгу потеть на дипломатической ниве, уговаривая одного войти в положение, а другого остыть и продолжить съёмки. Дошло до того, что общение с семейством Синклеров шло исключительно через Александрова.

И Гриша старался: ломал голову и пыхтел над перепиской поболе, чем над иным либретто. Старался и Синклер. Искал новых инвесторов – тщетно. Пробовал занять в банке – тщетно. В конце концов попытался добыть денег в СССР и написал полдесятка прошений видным лицам советской культуры – от Луначарского и до Горького. Всё тщетно. «Трест мексиканского фильма» был на пороге банкротства. Из всей съёмочной группы осознавал это один Александров.

Во-вторых, письма с родины. Послания от коллег и близких в последние месяцы отчего-то стали удивительно похожи – всё тревожнее и настойчивее звали обратно в Союз. И Гришина жена, и Пера, и Юлия Ивановна, и соратники по цеху кино дудели в одну дуду и пели в один голос: домой, домой! Письма Шумяцкого походили на директивы: срочно вернуться в Москву для съёмок фильмы к очередному, уже пятнадцатому, юбилею Революции. Гриша не мог понять, что за истерика охватила их всех. Успокаивал, увещевал, взывал к терпению. А корреспонденты, как одной мухой укушенные, взвивались психотически и переходили сплошь на заглавные буквы и восклицательные знаки: ДОМОЙ! Гриша, озлившись, отмахивался: к чертям, не мешайте работать!

В-третьих, и в-четвёртых, и в-двадцать-пятых, и в-главных – материал. Абсолютно прекрасный и абсолютно непроходимый цензурно. Гриша первым отсматривал проявленные кадры и аж холодел животом: до чего же хорошо! и до чего непристойно! Ни один контролирующий комитет ни одной страны мира не выпустит на экраны эдакое. И с этой проблемой Гриша ничего не мог поделать, увы.

Что поделаешь с тем, как танцует вокруг быка матадор – изгибая стан и дрожа, словно от вожделения, – а камера ловит эти изгибы на самых крупных планах? Талия, бёдра и плечи матадора сверкают позументом и жемчугами, а глаза – страстью. Уколы пикой ритмичны, как серенада, и так же интимны… И что поделаешь с пеоном, утоляющим жажду? Пьёт ли он растительное молоко, припадая губами к округлости кокоса, – или настоящее, припадая к женской округлости?.. А что поделаешь с парой, возлежащей в гамаке – и в таком взаимном упоении, будто нет рядом ни оператора, ни режиссёра, ни кого-либо ещё на вёрсты вокруг? Только пальмовые листья качаются в такт и гладят своими тенями то его обнажённые ноги, то её, то его обнажённую спину, то её грудь – и так нежно, и так близко, что забываешь дышать…

У Гриши и правда перехватывало дыхание – каждый раз, когда крутил эти планы. Рабочие плёнки проходили длинный путь, прежде чем попасть к нему в руки: сперва отправлялись в Голливуд для проявки, после в мексиканское консульство для отсмотра, и только затем в Мехико. Консульских контролёров заботил единственно вопрос, не снимает ли красный режиссёр коммунистическую пропаганду. И природа, и крупно показанные женские и мужские тела на эту роль годились вряд ли – материал добирался до Александрова без изъятий, но недели и месяцы спустя после того, как был отснят. Свежим взглядом Гриша смотрел на плоды их мытарств – мучений в джунглях, жестоких ссор и отчаянного труда, – бессчётно крутил «неприличные» сцены и готов был плакать оттого, что всё было не зря: они – лучшее из сделанного.

Но и остальное было – не хорошо, не прекрасно, а совершенно. Кадры так длинны, а камера так внимательна, будто режиссёр замыслил поймать на плёнку нечто большее, чем видимое глазу. И кажется, поймал – не просто мгновения красоты или всполохи эроса, а саму энергию жизни. Сцены, даже самые невинные, искрились той энергией, как заряженные высокими вольтами.

Белое в кадре сияло ослепительнее всего, что Гриша видел когда-либо на экране: и облачно-белое в небесах, и снежное в горах, и кипенное в кружевных платьях женщин-хризантем. Тени будто прорисованы гравёром – или живописцем? – настолько точны и графичны. Планы же так выразительны, что каждый – готовая картина, хоть в рамку вставляй. Монахи, пеоны и пеонки, кружение «плясунов» и бег облачных теней по морю джунглей – всё живое, настоящее, дышит.

Гриша знал, чтотак ему не снять никогда. Но, пожалуй, и Эйзену такого не повторить – мексиканские съёмки обернулись удачей нежданной и неповторяемой. «Технически и артистически эта фильма будет лучшая из всех, что довелось нам сделать в жизни», – сообщил он шефу в письме. Хотел было добавить: «и доведётся впредь», но не стал расстраивать. Также не стал писать, что самые чувственные планы отправятся не на экран, а прямиком в архив – это Эйзен и сам поймёт на монтаже.

Гриша выбрал дюжину эффектных кадров и разослал наудачу по киножурналам Берлина и Лондона – заявлять столь художественный фильм следовало не в Голливуде, а в Европе, конечно. Пробные шары достигли цели – участвовать в рекламной кампании согласились все издания, до единого. Первый же полученный от прессы ответ был предельно короток и предельно определён: «Это шедевр».

– Ну и каково вам быть причисленным к рангу святых, Эйзен? Да ещё при жизни.

Роберто Монтенегро написал фреску Эйзенштейна – в бывшем коллегиуме Петра и Павла, среди прочих божественных фигур и аллегорий. Троица приехала посмотреть, выделив на экскурсию целый день, дождливый и оттого непригодный для работы. И вотrusos бродили по гигантскому залу, ещё пахнущему свежей краской и уставленному лесами, каждую минуту возвращаясь к нише, откуда сиял тщательно выписанный лик режиссёра.

– Будем честны, Тис, я не причислен к рангу святых, а всего лишьприписан. Ощущения – великолепные!

– Где же вы успели потерять нимб и крылья?

– В Мексике эта униформа давно уже вышла из моды.

На фреске режиссёр был одет в латы конкистадора и широкие испанские штаны, обут в сапоги на тугой шнуровке – словом, смотрелся истинным идальго, только в руках держал не оружие, а размотанную киноленту. Имелось в его костюме