Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

быть глиной в их руках. Характер его твердел незаметно, как и положено глине, и Эйзен, некогда страстно обожаемый, затем любимый, а нынче просто терпимый, то и дело натыкался на эту твёрдость и набивал шишки.

Ссорились беспрестанно. Любой другой давно бы уже смотал удочки или пришиб Старика – в зависимости от темперамента. А Гриша терпел: ему нужно было доучиться.

Он осознавал недостаток у себя образования (уж в этом-то Эйзен помог!) и мучился им, как уродством. И потому был жаден до любого знания и опыта. Схватывал на лету: в учёбе мягкость его оборачивалась гибкостью, а податливость – переимчивостью. Пожалуй, он был идеальный ученик.

Учился у всех. В первую голову, конечно, у шефа: Эйзен – самый мерзкий учитель из возможных, но зато и самый богатый на мастерство.

Перво-наперво Гриша перенял у Старика широту замаха. О чём бы ни был фильм – о буднях крестьянства, любовной драме или воспитании детей, – не колупайся на мели, а выводи на глубину, желательно социальную: что из колхозников, что из любовников лепи символ, положительный ли, отрицательный ли, но покрупней. И символ этот пусть отражает, а лучше предвосхищает процессы советского общества. Вот и вся недолга.

Ещё, конечно, перенял тягу к сказке – хорошо, если фильм её напоминает. Оболочку героя возьми из жизни, лучше из передовицы, а начинку замеси по фольклорному рецепту: из доярки или ткачихи сделай Золушку; из учительницы – Елену Премудрую; из кулака, вредителя на производстве – Кащея либо Чёрта Чертовича. (А вот церковными сказками баловаться Грише претило. Всегда было неловко за Учителя, который в любую картину тащил очередного «распятика» или «мадонну» в покрывале по брови – однообразно до зевоты.)

И ещё тысячу вещей усвоил: как выкрасить любой конфликт в угольно-чёрное и белейшее; как «дать глубины» многозначительным планом какой-нибудь штукенции, и прочая, и прочая – смотри «Потёмкина» и «Стачку». (Разгромленный «Октябрь» он не любил за чрезмерную заумь, как и «Генеральную линию». Последнюю было жаль – Гриша снял бы лучше.)

Вторым наставником стал, конечно, Тиссэ. Не только архитектуру света и ракурса осваивал у него Гриша (за годы в кино поднаторел почище многих), а и вещи поважнее. Нордическую невозмутимость (ах, как пригодилась для работы с Эйзеном!). Чувство красоты (её, как масло в кашу, лучше переложить в фильм, чем недоложить). Элегантность и вкус.

По последней дисциплине имелись педагоги и более маститые: весь Голливуд к услугам. У Чарли Чаплина учился улыбке: чтобы и ширина, и обаятельность, и застенчивая простота – всего в избытке! У Чарльза Фарелла – манерам. У Дугласа Фэрбенкса – искусству одеваться. У сотни других знакомцев – ещё сотне хитростей.

О чём говорить, если не о чем говорить. Где включать мальчишечью пластику, а где – маскулинную (одну – играя в теннис при зрителях или, к примеру, откидывая прядку со лба, а другую – ведя даму на танец или входя в высокий кабинет). Когда восклицатьmagnificent, а когда просто lovely, без эдакого восторга. Как повязывать pully на плечах особым фешенебельным узлом. Как закидывать ногу на ногу – без развязности, но с изяществом и неуловимо sexy. Наконец, как позировать фотографу.

Гриша нравился себе на голливудских снимках: с каждым новым он становился всё менее отличим от настоящихstars. Эйзен же на всех карточках глядел упырём: набычится, губы в нитку сожмёт, кулаки в карманах – словно болят у него одновременно и зубы, и внутренности, и душа.

Этого Гриша не мог понять. Ума было у шефа на троих, обаяния – на пятерых, а странностей – на десятерых: они язвой выжирали его изнутри и корёжили снаружи, как паралич. На пустом же месте корёжили! Везде, во всех щелях мерещились Эйзену злые умыслы и попытки унизить. Обижался на взгляды, недосточно или чересчур внимательные (даже незнакомцев и случайных встречных), на реплики впроброс и даже на несказанное. Чудовищно боялся ошибиться: лучше сидел голодным, чем взял бы неверную вилку для какого-нибудь угадай-блюда, словно за ошибку эту – смертная казнь. То почудится ему, что его обожают (и распускает хвост павлином, и заливается соловьём, и шутит без продыху – и все и правда начинают его обожать); а то вдруг решит, что любят недостаточно (и нахохлится, и выпустит иглы – и отпугнёт всех). Словом, весь – кровоточащая рана, вывернутая наружу: чего ни коснись – больно.

И потому работать со Стариком было сложно, а жить в ожидании работы – невыносимо. Больше всего на свете Эйзен боялся перестать снимать и тревогу свою вымещал на товарищах: не просто клюя и унижая, а третируя.

Во-первых, давил интеллектом. «А как считаете, Григ, та дылда в жемчугах, что подходила только что повосторгаться нами, больше похожа на шлюх Тулуз-Лотрека или на шлюх Шиле? Никак не считаете? А почему? Не любите шлюх? Не любите Шиле? Может, вы тогда и Климта – не очень? И весь модерн? Да вы ретроград, Григорий! Что вы делаете в кино?!»

Во-вторых, давил деньгами – самолично распоряжался всеми доходами группы. «Дорогиеcompanions, никто из вас не будет отрицать, что из нас троих я самый умный. Потому беру на себя бремя распределения финансов, предоставляя вам жить в полной беспечности и полной же обеспеченности». Конечно, шеф скупился немыслимо и заставлял вымаливать у себя каждый доллар, словно было Грише три года, а не почти тридцать.

Наконец, давил своей знаменитостью. В журналах, где тискали улыбающуюся физию советскогоstar director, речь шла исключительно об Эйзенштейне. Тиссэ упоминали иногда, а Александрова – изредка, именуя ассистентом или, что ещё досаднее, адъютантом. Готовились материалы, конечно, с подачи Эйзена.

Этого Гриша уже не мог перенести: после выхода каждой статьи бодались – не на страх, а на совесть, до первой крови.

И Гриша, и Тиссэ знали, что дурные замашки Старика исчезнут в первый же рабочий день. Стоит ожиданию съёмок перейти в процесс съёмок, как безобразия прекратятся и тирания человеческая уступит профессиональной: режиссёр примется терзать оператора и сорежиссёра, а более всех самого себя – исключительно по поводу фильма. В личном же Эйзен станет по-отечески заботлив, по-детски раним и по-дружески обаятелен – вплоть до последнего рабочего дня. Тису это знание помогало, а Грише – мешало: казалось, они для Эйзена не люди, а механические приспособления, чуть посложнее кинокамер.

Самое горькое, что любовь Гриши к мэтру не исчезла, хотя и пообтрепалась за годы: это был уже не восторг мальчика и не преклонение юноши, а печальное зрелое чувство, где тепло и благодарность переплавились воедино с болью. Терпеть его была мука. И остаться без него – тоже.

И как только угораздило такого себялюба стать главным певцом коммунизма? На Гришин взгляд – никому