Музейная крыса - Игорь Гельбах

Коля, если бы я мог вывезти это полотно и продать его, все решилось бы легко и просто, но вывезти его невозможно, разрешение на вывоз не дадут, а связываться с контрабандой и черным рынком – хлопот не оберешься. Да и не хочу я лишать Агату возможности смотреть на эту картину каждый день. Так что быть тебе со временем главой нашего рода, и картина эта останется с тобой.

– Род, ты говоришь о роде, – спросил я, – но где же твое место во всем этом? Ведь и ты носитель родового имени, не так ли?

– Ну а я, – ответил он, – если останусь в Австралии и если будут у нас дети, стану главой новой, австралийской ветви нашего рода, ну а коли придется вернуться во Францию – французской…

– А сюда, в Питер, не хочется тебе вернуться? – спросил я. – Все ведь меняется, по крайней мере так выглядит.

– Дай-то бог, – ответил он, – пусть так оно и будет, но я от этих мест уже оторвался, так, во всяком случае, вижу я это сейчас, да и незачем мне сюда возвращаться. Не могу. Я ведь когда-то все уже решил для себя… от всего этого внутренне отошел и отказался. Ну а захочется мне вернуться, вернусь с деньгами и куплю себе что-нибудь подходящее. Да и что такое – дом? Дом – это то, что важнее всего для тебя, для Агаты, для множества других людей, ну а для меня… Для меня все обстоит иначе. Признаюсь тебе, – продолжал он, – какая-то сила гонит и гонит меня… А если говорить о сожженных кораблях, то ведь такое с людьми происходило всегда, всегда были люди, готовые пуститься в плавание куда-то на край света просто ради того, чтобы за эту грань заглянуть, отодвинуть ее и за нее выйти… Да ведь вся история просто полна ими…

Таким или примерно таким рассуждениям он предавался, пока мы допивали бутылку яблочной водки, кальвадоса, к которому он пристрастился во Франции. При этом он как будто не отдавал себе отчета в том, что в центре его рассуждений находится самый что ни на есть настоящий дом, тот самый «Дом француза» в Австралии, что, собственно, и позволяло ему говорить о том, что какая-то сила гонит и гонит его по миру.

– И еще, Nicolas, – сказал он, когда мы расходились уже за полночь. – Я там строчки твои однажды вспомнил, вот эти, помнишь?

Где лодки во влажной дрожи

Ежащегося моря.

И добавил:

– Неплохо, Nicolas, очень неплохо, даже напоминает Ментону…

4

И теперь, оглядываясь назад, и тогда, сразу же после того, как Андрей озвучил свое предложение, мне было ясно, что оно щедрое, почти королевское, да и сама возможность поселиться на Большой Конюшенной родилась из практически редкой, неповторимой комбинации обстоятельств, и мне такую возможность упускать не стоит. Но тех денег, что нужны были Андрею и Шанталь, у нас с Асей тогда не водилось, и я предложил Андрею позвонить в Мюнхен и обратиться с этой же идеей к Норе и Дитеру, который все еще продолжал заниматься вопросами финансирования внешнеэкономических проектов и уже какое-то время был членом совета директоров того самого мюнхенского банка, где начал работать сразу после окончания факультета экономики и управления. Нора после нескольких лет работы секретаршей-переводчицей стала работать в одном из местных учреждений культуры, занимающихся российско-баварскими культурными связями.

Нора не заставила себя ждать с ответом. По ее предложению я уступал ей и Дитеру свои права на контр-адмиральскую квартиру, а Дитер со своей стороны выделял Андрею сумму, необходимую для их переезда в Австралию и решения всех связанных с домом и обустройством вопросов. Нора, так она сказала, хотела сохранить контр-адмиральскую квартиру в память о ее обитателях.

– Я ведь столько времени провела с ними в Крыму, для меня они – вторые родители, и, пожалуйста, Коля, не обижайся, но ты никогда не был так близок с ними, как я, – объясняла она, похоже обрадованная тем, что создавшаяся в связи с предложением Андрея ситуация подсказала ей простое и эффективное решение.

Теперь мне предстояло узнать, что думает Ася о новой, внезапно возникшей перспективе. В ней присутствовала одна, возможно и не самая приятная для Аси, сторона – необходимость жить под одной крышей с Агатой. Зато мы освобождались от маячившей где-то на горизонте перспективы оказаться владельцами быть может и удобной, но расположенной далеко от центра квартиры. Кроме того, при желании Ася могла бы забрать к нам свою дочь – квартира на Большой Конюшенной была достаточно велика, чтобы вместить нас всех.

Правда, все это означало, что независимая, с неясным будущим жизнь наша подходит к концу и мы внезапно переходим к новой, по-настоящему семейной жизни. Но что, собственно, могла она противопоставить сделанному предложению? Отказаться от возможности жить на Большой Конюшенной и ждать осуществления романтической мечты об оплаченном собственными трудами жилище? Надо отдать должное характеру и уму Аси, я не заметил и тени сомнения в ее голосе, когда она сказала: «Конечно, Коля, так мы и сделаем. Я понимаю, что ты любишь меня, Агату и квартиру на Большой Конюшенной. Отчего же нам не жить всем вместе?»

И все это сказано было с легкой иронией – примерно такой же, которая звучала иногда в голосе моей матери. Случалось это, когда, сохраняя доброжелательное выражение на лице, ей приходилось уступать отцу, порой становившемуся непреклонным.

Впрочем, этой иронии в голосе Аси я предпочел не заметить.

5

Далее ситуация развивалась стремительно. Юрист Дитера подготовил соответствующий документ, который был подписан всеми заинтересованными юридическими лицами, после чего деньги из Мюнхена были переведены на счет Шанталь в банк «Креди Лионэ», а оттуда проследовали на ее открытый во время пребывания в Мельбурне счет в банке ANZ.

Имелся в документе и отдельный параграф, касающийся «Морского пейзажа» кисти Виллема ван де Вельде Младшего и других указанных в списке и представляющих художественную ценность объектов: они оставались в собственности Агаты, при том что единственным ее наследником становился я. Андрей же, по сути дела, отказывался от каких-либо прав наследования в обмен на обретение возможности начать новую жизнь в Австралии. Так, по крайней мере, это звучало и как будто и мыслилось.

Параграф, касающийся «Морского пейзажа» кисти Виллема ван де Вельде Младшего и других указанных в списке и представляющих художественную ценность объектов, был внесен в наше соглашение по предложению Дитера, настаивавшего на том, что данное трехстороннее соглашение должно быть полным и исчерпывающим, не оставляя простора для двусмысленностей и не допуская возможности различных интерпретаций. Следует также отметить и то, что поскольку я не упоминаю всевозможные связанные с оформлением документов хлопоты, звучит