Музейная крыса - Игорь Гельбах

На обратном пути они вновь проехали через эвкалиптовую рощу с коалами и мост, ведущий на континент, и вскоре Агата, по ее признанию, задремала. Они неслись по той же широкой дороге с бесконечными домами и коттеджами, садами, лужайками, заправками и дорогами поменьше, уходящими вправо от большой дороги, идущей вдоль побережья.

Поначалу предпринятые Андреем поездки превратились в сознании Агаты в почти бесконечное плетение выездов из города с обязательной гонкой по широкому шоссе, нырком в его ответвление и выездом то ли на чудесные пляжи, то ли к месту отправления парома на другой берег залива, то ли к старому, контролирующему залив форту, пушки которого так ни разу и не выстрелили.

Виноградники и сельские ярмарки, памятники первым поселенцам, мемориальные доски, торговые центры и лавки старьевщиков, рестораны с написанными цветными мелками меню на черных грифельных досках – похоже было, что Андрей чувствует себя весьма комфортно в этом новом для Агаты мире.

Вскоре, однако, после поездки в Маунт Марта, небольшой курортный поселок на восточном берегу залива Порт Филипп, впечатления ее несколько изменились. На обратном пути Агата вздремнула, а как только открыла глаза, Андрей указал ей на рекламный щит, предлагавший посетить усадьбу «Шиповник», для чего следовало свернуть направо.

– Мы должны заехать в усадьбу, – сказал он.

– Нас там ждут? – удивилась Агата.

– Не знаю, может и ждут, мама.

Проехав на территорию усадьбы, раскинувшуюся на холмах слева от дороги на остров Филиппа, они проследовали в особняк, где в одном из залов хранится собрание предметов, связанных с жизнью Бонапарта на острове Св. Елены, – резные кресла и круглый стол красного дерева, на котором граф Эммануэль Огюст де Лас-Каз день за днем записывал все, что говорил и делал император. «Каким романом была моя жизнь!» – не раз восклицал изгнанник, проглядывая записи графа де Лас-Каза. Записки эти были опубликованы позднее и стали известны как «Мемориал Св. Елены».

В этом же зале экспонировались принадлежавшие императору предметы: его серебряная чернильница, табакерка, медальон с его локоном и лента, на которой он сделал памятную надпись. Представлена была и посмертная маска императора, завещанная им семье, что до переезда в Австралию жила на острове Св. Елены, куда императора сослали после поражения в битве при Ватерлоо. «Они спрятали его на самый удаленный от Европы остров. Прелестно, не так ли?» – так выразил Андрей свой категорический отказ признать как минимум справедливым и даже гуманным то, как распорядилась судьба жизнью его кумира.

Что же до того, что англичане медленно травили его мышьяком, то ведь каких-то действий именно этого рода от них и следовало ожидать, не правда ли?

3

В начале девятнадцатого века остров Св. Елены служил перевалочным пунктом для судов Ост-Индской компании, представителем которой на острове был мистер Балкомб.

Покрытый изумрудной зеленью и медными скалами остров расположен в Атлантическом океане, в тысяче морских миль от юго-западной кромки африканского континента.

Усадьба, где жили мистер Балкомб и его семья, называлась «Шиповник».

Когда немногочисленные жители острова узнали о предстоящем приезде Наполеона, они были потрясены. На остров его сослали англичане, наученные опытом его побега с острова Эльба, побега, которому последовали сто дней и битва при Ватерлоо 18 июня 1815 года, выигранная союзниками только благодаря счастливому стечению обстоятельств.

Оказавшись на острове, низложенный император обнаружил, что предназначенная для него резиденция еще недостроена, и, воспользовавшись гостеприимством мистера Балкомба, прожил в его доме три месяца. Позднее, когда Наполеон переехал в выстроенную наконец резиденцию, мистер Балкомб и члены его семьи навещали его раз в неделю.

Через три года Балкомбам пришлось уехать в Англию. Семья покидала остров из-за плохого здоровья миссис Балкомб – такова была официальная причина отъезда. На самом же деле мистера Балкомба отзывали в Англию по подозрению в содействии Наполеону в переправке его писем в Европу, что было равносильно обвинению в измене. Но Наполеон этого не знал и был расстроен тем, что, скорее всего, никогда больше не увидит семью, к которой он искренне привязался в изгнании.

– Вы уедете к себе на родину, а я останусь умирать здесь, на этой скале в океане, – сказал Бонапарт пятнадцатилетней Дженни, когда семейство Балкомбов приехало проститься с императором накануне их отъезда в Англию. Дженни была предметом особой привязанности императора. Именно ей подарил он медальон с локоном своих волос, серебряную чернильницу и ленту, на которой сделал памятную надпись.

Уильяма Балкомба полностью оправдали и назначили на должность министра финансов колонии Новый Южный Уэльс в Австралии.

В 1840 году мистер Балкомб вышел в отставку, и семейство переехало на юг Австралии, в штат Виктория, где стало владельцем усадьбы, названной тем же привычным и полюбившимся названием «Шиповник».

4

Первая выставка выполненных еще в Париже работ Андрея состоялась в галерее «Вертиго» в Карлтоне, неподалеку от старейшего мельбурнского университета, выстроенного по образу и подобию английских старых университетов. Вокруг университетских строений тянулись аккуратно распланированные улицы и зеленые сады, тяготевшие к Лайгон-стрит с ее липами, итальянскими ресторанами и лучшими книжными магазинами, многочисленными кафе и небольшими итальянскими лавками с разнообразными деликатесами. Галереи находились по соседству, на примыкающих к Лайгон-стрит улицах. Владельцем галереи «Вертиго», где открылась выставка работ Андрея, был Гюнтер Кирхмайер, пожилой немец-пьяница, оказавшийся в Австралии вскоре после окончания Второй мировой войны.

Задолго до того, как австралийские рислинги от «Браун Бразерс» и портвейны «Тэйлорс», а в особенности «Олд Тони Порт» десятилетней выдержки, а позднее еще и вина «Шираз» из штата Виктория и из района реки Маргарет в Западной Австралии с привкусом перца или лакрицы, превратили Гюнтера в ходячую развалину с распухшими венами и слезящимися глазами, он успел создать своей галерее репутацию места, где регулярно выставлялись приехавшие из Европы художники и скульпторы и где искусство с европейскими корнями принималось как нечто естественное.

«Во Франции это вино называется “Сира”», – пояснила Шанталь позднее, когда я впервые оказался в Австралии. Немец не слишком ей нравился, но выбора не было, она бегала в местное отделение «Альянс Франсез», завела первые знакомства, встретила там среди прочих жену Тони Балфе, Франсуазу, и та убедила ее перетерпеть, смириться, ибо никого кроме старого Гюнтера Кирхмайера, кто занимался бы продажей работ приехавших из Европы художников, в Мельбурне в те времена и не было. Возможно, говорила Шанталь, им следовало ехать в Сидней, но дом находился здесь, в Ментоне, и нравился им обоим. В Сиднее такой же примерно дом стоил раза в полтора дороже. К тому же ощущалась в атмосфере Мельбурна, несмотря на пальмы и жаркое лето, и некая северная примесь или закваска, тот