Музейная крыса - Игорь Гельбах

В этот раз ожидание встречи с новым для меня континентом спровоцировало воспоминания о каких-то полустертых в памяти и оттого неясно звучащих именах исследователей, пиратов и мореплавателей всех мастей и национальностей, пытавшихся отыскать южный континент. Отрывки текстов, зачитанных когда-то Агатой, смешались с фрагментами просмотренной накануне вылета книги. Затем где-то на периферии сознания замелькали обрывки сведений, почерпнутых из библиотеки контр-адмирала, об определении широты и долготы и о регулярном определении угла склонения светила над горизонтом при посредстве секстанта, направленного на солнце в середине каждого дня. Я припомнил медные и оловянные сверкающие трубки и начищенные корпуса оптических приборов и компасов, увиденные когда-то в военно-морском музее, куда меня водил отец, звуки, производимые хронометром в полдень, песочные часы или, иначе, склянки, мытые деревянные палубы и пузырящиеся паруса, таблицы и карты на столе в кают-компании и вычисления положения судна в океане – вот первое, что пришло мне на ум, когда я увидел зависшее над горизонтом солнце длинного летнего дня.

Допотопный простор

Свирепеет от пены и сипнет… —

писал когда-то влюбленный в свое видение лейтенанта Шмидта поэт. Вспомнилась мне и история мятежа на английском паруснике «Баунти», приплывшем к берегам Таити, отказ команды подчиняться приказам капитана с наклонностями садиста, бунт, нежелание возвращаться в Англию с ее паршивым климатом, ужасной в те времена кухней и сварливыми женами – можно ли было сравнить их с прелестными таитянками?

Наконец, после семи часов полета по маршруту Сингапур – Сидней, я оказался в Австралии, стране достаточно молодой и чем-то напоминающей копию с английского оригинала, выполненную в ином, не свойственном оригиналу размере и освещении, – так, во всяком случае, описывал эту страну Андрей, встретивший меня в аэропорту Сиднея.

Мое первое пребывание в Австралии прошло почти в полусне – слишком велик оказался сдвиг по времени. В какие-то часы воспринимал я все нормально, но затем начиналось легкое помутнение сознания, с которым я боролся, пытаясь вслушиваться в то, что мне говорили, всматриваться в то, на что стоило посмотреть. Но постепенно наступал момент, когда сопротивляться далее было бесполезно, и я засыпал иногда даже посреди разговора с Андреем, потом пробуждался, просил кофе, он встряхивал меня на какое-то время, но summa summarum осталось у меня впечатление, что эти три недели я провел если и не в бреду, то в состоянии полудремы.

2

Оказалось, что, приехав в Сидней, Андрей уже успел снять номер для нас двоих в дешевом отеле в районе известной Оксфорд-стрит, которая каждый год становится местом проведения гей-парадов. Четырехэтажный отель, впрочем, был вполне пристойный, с бассейном на крыше и отличными завтраками.

Первые несколько дней после прибытия провели мы в Сиднее с его бухтой и мостом через залив, поездили по обеим сторонам бухты Порт-Джексон, разделенным рекою Парраматта, и не раз пересекли ее на старых ферри – морских трамваях. Осмотрел я и оперный театр, чей образ родился в воображении датчанина, созерцавшего разрезанный на дольки апельсин.

Залив с его бухтами и рукавами с виллами, бунгало, домами и авангардными строениями в тени тропической растительности, со сбегающими к воде лестницами и пришвартованными к мосткам яхтами и катерами навел меня на мысль о том, что в Сиднее должно быть немало пустых, нуждающихся в живописи стен.

– Да, это так, – согласился Андрей, – но все непросто. Понять, что в голове у владельцев этих вилл, дело безнадежное и ненужное. Многие теперь коллекционируют художников-аборигенов. Похоже, что у этого тренда есть будущее. Ничего подобного в Европе нет, и здесь цены на их работы только растут. Но этим пусть занимаются другие, – смысл этого замечания я понял позднее. – Ты пойми, для меня жизнь здесь – это свобода и простор, и даже почти полное отсутствие коллег, тех, с кем было бы интересно обменяться мнением или к чьим советам я бы прислушался, добавляет к свободе и простору еще одно измерение: «Ты царь: живи один».

– Живи один, – добавил он в завершение этой тирады.

Итак, согласно первому моему впечатлению, поначалу он легко переносил свое одиночество и даже рад был тому, что оторвался от родных для него европейских берегов. К тому же многое, что предстало ему в этой новой для него стране, казалось заманчивым и интересным. Ну а то, что его не интересовало, он всегда почитал скучным и не стоящим внимания.

Поводил меня Андрей и по сиднейским старинным пабам на вымощенных камнем, спускающихся к заливу улочках, по пабам с их старыми вывесками, деревянными столами и выкрашенными масляной краской стенами из ракушечника. Там в недавние еще времена подпаивали матросов, чтобы утащить их по подземным ходам, соединявшим подвалы паба с выходами к причалам, на отплывающий в ту же ночь парусник или пакетбот. В одном старом, хорошо известном пабе, с подвешенными к потолку в напоминание о морских баталих прошлого флагами и штандартами, Андрей купил бутылку рома «Кровь Нельсона».

– Давай-ка попробуем это добро, – предложил он, когда мы вернулись в номер гостиницы.

Разлив ром по стаканам, он протянул один из них мне.

– Ну что, – спросил он, отпив из своего стакана и посмотрев на меня, – как он тебе?

– По-моему, «Бакарди» лучше, – ответил я и уснул.

3

Каждый вечер примыкающие к гостинице улицы наполнялись фланерами и персонажами, которых практически никогда не увидишь в сабурбии. Изредка раздавались сигналы проезжавших полицейских машин. Ночь была густая на вкус, с горячим асфальтом и желтыми огнями. Было в этой сиднейской ночи что-то от вкуса рома или бурбона, смешанных с соком лайма. Гул, доносившийся с улицы, начинал постепенно затихать лишь после полуночи, пока, смешавшись с сырым утренним бризом, вновь не обретал прежней своей силы.

В последний наш вечер в Сиднее съездили мы на Кингс Кросс, где работали секс-шопы, разнообразные шоу с девицами, кинотеатрики и рестораны. Время от времени по короткой, в несколько кварталов улочке проезжали полицейские патрули, такси и бородатые мотоциклисты в черной коже, а под освещенными электрическим светом платанами на широких тротуарах предлагали себя разномастные проститутки довольно потрепанного вида. Здесь к аромату ночи примешивались запахи картофеля фри и выхлопных газов. Предлагали свои услуги и несколько тату-мастерских с выставленными под неоновым светом вариантами цветных татуировок.

Неподалеку за углом работало небольшое кафе «Эрнандес». Оно предлагало запах жареных кофейных зерен, небольшие столики и стулья, длинное меню и множество небольших и среднего размера картин на стенах – частью оригинальных, частью довольно неумелых и небрежных копий, принадлежащих кисти жены хозяина