За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

прогуляться. Он ведет ее, обняв за талию, но мне не до них: наконец-то в моих руках желанная гармонь! Трогаю ее перламутровые пуговки, раздвигаю узорные мехи, слушаю, как она несмело и сердито отзывается мне… Сердито — потому что еще не признала меня своим хозяином, не умею я с ней обращаться.

Но вот Зайнетдин-абый и Хамида-апа — так же, в обнимку — возвращаются из зеленой чащи, и мы снова едем по накатанной до блеска дороге. Вокруг по-прежнему хлебные поля, прорезанные кое-где узкими оврагами, травянистое раздолье некошеных лугов, а над головой — нависшие фиолетовые тучи, которые грозят вот-вот обрушиться ливнем…

Когда же въехали на пыльную улицу районного центра и с площади, где кирпичные магазины и учреждения с вывесками, свернули к военкомату, оказалось, что мы едва не опоздали. Всех призванных уже построили, и командир в ремнях, с револьверной кобурой на боку проводил перекличку. Зайнетдин-абый, забросив дорожный мешок за спину, быстро поцеловал Хамиду-апа, прижал на миг к своей груди мою голову и бросился к шеренге. Обернувшись, крикнул:

— Прощайте… Не забудьте, что обещали мне!

А через пять минут всех мобилизованных под крики и женский плач повели на пристань, где стоял наготове пароход…

На обратном пути, едва отъехали от райцентра километра два-три, загромыхал гром и тяжелые тучи наконец-то прорвались мелким спорым дождем. Он хлестал по нас, пока не дотащились мы по раскисшей дороге до своего села. Хамида-апа была печальной, молчала, я тоже не приставал с разговорами. Когда остановились у калитки и я должен был отогнать лошадь на конюшню, Хамида-апа, слезая с телеги, сказала:

— Жду тебя, Сафиулла. Приходи.

Пулей влетел я в свой дом и с порога выпалил:

— Мама, с сегодняшнего дня буду я вместо сына у Хамиды-апа… у них стану жить!

Мама какое-то время пораженно смотрела на меня и, отложив шитье в сторону, недовольно произнесла:

— Тебя что, пыльным мешком из-за угла ударили? Что ты мелешь?!

— Что, что! Я клятву Зайнетдину-абый дал! А он мне за это гармонь оставил…

И, торопясь, рассказал матери про наш уговор с учителем.

Мама усмехнулась чему-то и твердо заявила:

— Не пущу! И ночевать не пойдешь, а уж в сыновья… это где ж видано-то?! Изо всех вас ни один не лишний у меня. Чтоб кому-то чужому отдать!.. И слышать не хочу!

Долго упрашивал я — твердил про клятву, плакал, упрекал:

— Сами-то мне гармонь не покупаете! Папу сколько раз просил, а он одно: отстань, без твоей гармони конца покупкам для дома не видно… а будешь галдеть — накажу! Вот как он мне… А тут гармонь сама в руки пришла, а ты не пускаешь… Пусти меня, пусти!..

В общем, умолял, канючил, доказывал и все же своего добился. Правда, мама, посоветовавшись с отцом, лишь на ночь разрешила уходить к Хамиде-апа, а днем велела быть дома, в родной семье.

Как было не согласиться? Кто ослушается слова матери, тому век горе мыкать. Так учила нас мама.

Наступила осень. Отцу прислали повестку — он тоже теперь на фронте. А мы ходим в школу.

И как только уроки заканчиваются, я перед тем как прийти домой, обязательно заглядываю к Хамиде-апа. В это время она не в магазине — возится по хозяйству или отдыхает, и при виде меня на ее лице появляется приветливая улыбка:

— Прибежал, энэм? Сейчас мы с тобой пообедаем… Еда в одиночку — не еда!

Усадит за стол, приговаривает:

— Хорошенько ешь, не стесняйся. Где один имеет, там двоим хватит!

Когда же она привозит товары из сельпо, мне нередко достаются две-три пригоршни урюка или изюма: лакомство, которое другим мальчишкам может только присниться… Сам наемся и домой принесу, а там — нарасхват!

На ночлег к Хамиде-апа иду, когда огни зажигают, в сумерках. Беру гармонь, сажусь у теплой печки, пиликаю, пока не услышу: «Пора, энэм, давай ложиться…»

И, наверно, не зря я к гармони тянулся: таились во мне музыкальные способности, требовали своего… Очень быстро перестал я бессодержательно пиликать — без чьей-либо подсказки, самостоятельно, нащупал несколько мелодий, стал довольно верно выводить «Эпипэ», «Деревенскую», кое-какие песни еще. Не раз бывало, что Хамида-апа, которая вечерами вязала носки или варежки для Зайнетдина-абый, чтоб отправить их ему в очередной посылке, вдруг, вдохновившись моей игрой, вставала с места, поводя плечами, потряхивая пальцами, и, смеясь, пускалась в пляс. «И-эх! Быстрей, энэм, не спи, поддай жару!..»

А коли мог уже своей игрой заставить кого-то плясать — это дело, это значит, выхожу в гармонисты!

И постепенно все свелось к тому, что я не только продолжал ночевать у Хамиды-апа — совсем переселился к ней. Зима была жестокой, с лютыми морозами и буранами, птицы, коченея, замертво падали на дорогу, наши домашние запасы иссякли, стало голодно — и теперь мама сама подсказала мне, чтоб я жил у молодой соседки-продавщицы. Одним ртом за столом меньше… А мне того и надо! В школу бегу от Хамиды-апа, из школы — сразу к ней. И домой заглядываю не каждый день: когда уж очень соскучусь по маме иль захочется побеситься с братьями…

Хамиде-апа тоже по душе, что я от своих насовсем, можно сказать, переметнулся к ней: днюю, ночую, вместе готовим и убираемся по хозяйству. Какая на мне одежда, не прохудились ли носки, чистая ли рубашка — все Хамида-апа взяла под свой присмотр, и обштопывает, и обстирывает… И мягкая перина у нее такая большая — хоть кувыркайся на ней, как на лугу! Утром всегда печь топим, а на ночь, после ужина, — плиту. Прогорят поленья, закроем задвижкой трубу — и в постель. Хамида-апа обнимает меня ласковыми руками, прижимает к своему жаркому телу — я словно по горячим волнам плыву в свой сладкий и легкий сон. Иногда Хамида-апа, глубоко вздохнув, скажет:

— Эх, Сафиулла! Был бы вот сейчас здесь наш Зайнетдин…

И так притиснет меня к своей груди — задыхаюсь я, барахтаюсь, а она то ли смеется, то ли плачет…

Как к родному, привязалась ко мне. Вернется с работы — дверь на замке, и не откроет сама, не переступит порога, пока меня на улице не разыщет.

— Одна не могу, — говорит, — а с тобой перекинусь словцом-другим, ты мне что-нибудь расскажешь, посмеемся да гармонь послушаем — и можно жить дальше!

Так прошел сорок второй год, начался сорок третий…

Старшие братья мои пообносились, худые, большеглазые, смотрят на меня так, что без слов понятно: не разживемся ль у тебя хлебом? Я делюсь, как только могу, у нас с