За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Он поднялся со стула, ободряюще похлопал меня по плечу:

— Ты пословицы любишь, так есть такая, русская: бог не выдаст — свинья не съест! Не бойся, Ульфат, что Радиф затеет что-нибудь. Ни черта не выйдет у него! Вот я потолкую с ним… Как мужик с мужиком. Начистоту. Вы с ним молодые передо мной… послушается! Пусть знает: всем миром на твою защиту станем, не дадим колхоз оголить, самую верхушку колхозную… Трудись спокойно, председатель!

16

Нанял я плотников и начал ставить дом. Сакине послал письмо, в котором просил ее простить все и вернуться. Обещал, если она даст согласие, что приеду за ними сам… К моему удивлению и радости, ответ пришел быстро. Сакина писала: «Живем хорошо, только вот Ирек после твоего отъезда не дает покоя: „Куда уехал папа, почему нас не взял с собой, почему не остался с нами?“ Такие вопросы сыплет каждый день. Но я, Ульфат, пока остаюсь при своем мнении. И ты не вздумай приехать! Если решусь, приедем к тебе сами. Не маленькие…»

Письмо меня окрылило. Если уж Сакина так написала, значит, выждав, согласится… Вон даже Ирек не дает ей покоя!

И стал я с нетерпеньем ждать их…

Дом поставили за неделю. Просторный, с высоким крыльцом, резными наличниками. Тут же печника я пригласил и вскоре, затопив, опробовал печь. Потянулся в небо веселый дымок из моей трубы… Живем! Где вот только хозяйка? Приезжала б скорее!..

И в колхозе дела идут ровно, без срывов. Закир-абый после нашего душевного разговора совсем переменился. Теперь первый помощник во всем. Вот что значит доверие друг к другу… Предложил он изготавливать телеги — не только для себя, но и на продажу. Раньше-то, до войны, в колхозе этим промыслом успешно занимались. Из других районов заказы поступали. И что ни говори, чистые деньги в кассу! А нам вон сколько всего строить надо! И то купи, другое, третье… Каждая копейка дорога. И, в общем, под командой Закира-абый заработала бригада столяров-умельцев!

А дни, как вода, бегут себе, бегут… Месяц минул, другой начался, а Сакины с сыном все нет и нет. Что же мне в новом доме, и зимовать одному? Помимо всего — тоска, сомнения всякие, неуверенность…

Не выдержал — поехал в Челябинск. Вернее, из Казани самолетом полетел.

И появился в воскресный день.

Фахрутдин-агай[11] со старушкой ушли куда-то в гости, а Сакина с Иреком были дома. На этот раз Сакина не очень-то поразилась, увидев меня, и сам я уже не чувствовал себя таким скованным… Ирек же с криком: «Па-па-а!» — бросился ко мне, и так был рад, счастлив, что, конечно, эта его детская радость не могла не подействовать и на Сакину… Совсем по-другому смотрела она на меня, чем тогда, при первом моем неожиданном наезде.

Но все же упрямо стояла на своем: не заладится, дескать, у нас, Ульфат, зачем испытывать судьбу, давай оставим все как есть, и в городе, мол, я уже не чужая… Через час-другой появился Фахрутдин-абый и, заступаясь за меня, стал ее уговаривать:

— Хватит, дочка, всему бывает предел! Надо уметь прощать. И себя мучаешь, и Ульфата изводишь… Пора положить конец этой раздельной жизни, а то жалко смотреть, как вы живете в лучшие свои молодые годы. Вроде Сака и Сука…[12]

Короче, заночевал я в гостеприимном доме Фахрутдина-агай, а наутро мы уже укладывали вещи в дорогу.

Вернулась ко мне жена, затомленная любовь моя к ней вспыхнула с новой силой, каждый день, проведенный вместе, казался нам лишь мигом, а каждый час разлуки нестерпимо долгим. Но…

17

Тут я должен рассказать, что произошло в тот год, что заставило меня поседеть раньше времени… И виной тому была Гилюса! Из-за нее, сумасшедшей, едва не лишился я снова моей Сакины.

Впрочем, сумасшедшей ли? Тут я перехлестнул! У Гилюсы была своя правда, та, что ей диктовало ее собственное сердце, И не вправе я выступать обвинителем. Я не мог ответить на ее чувства, она трудно перебарывала их в себе… Только и всего!

А той осенью произошло вот что…

После памятного нам обоим разговора в Казани Гилюса, казалось, поняла, что между нами ничего быть не может. Правда, при случайных встречах — а в селе они часты! — она всегда старалась заговорить со мной, и в глазах ее подмечал я такую нежность, такую мольбу, что мне становилось не по себе. Будто в чем-то был виноват перед ней! Она, видимо, не теряла надежды, все ждала, верила… И эта надежда разом оборвалась, как только приехала Сакина.

Я же, с такими муками вновь обретя любимую жену и сына, чувствовал себя на седьмом небе, на работе готов был горы своротить, не ходил по улицам — летал, как на крыльях, не чуя земли под ногами… Вот что делает счастье с человеком!

Однажды в начале сентября собрался я в райцентр, запрягал лошадь на конном дворе. В это время подошла Гилюса.

— Услышала, что вы отправляетесь в район, Ульфат-абый. Пожалуйста, возьмите меня с собой!

— По делу или хотите просто так прокатиться… как бывало? — спросил я довольно сухо.

— А вам разве не все равно, Ульфат-абый, какого человека везти: делового или неделового?

— Нет, не все равно, Гилюса. Вы это сами отлично знаете.

— Не беспокойтесь, Ульфат-абый, мне очень надо, — отозвалась она, но голубые глаза ее искрились лукавством.

У меня же в эти дни было такое доброе настроение, что никому ни в чем не хотелось отказывать. Сказал ей:

— Что с вами поделаешь! Придется взять. К учителям должно быть уважение… так ведь? Ступайте домой, приготовьтесь, по пути заеду за вами…

— А я уже готова! — сияя, отозвалась она и положила в тарантас легонький портфель.

Поехали…

По селу — молча, а когда выбрались за околицу, стали переговариваться о том-сем, о разных сельских новостях. Гилюса то вдруг начинала возбужденно смеяться, часто невпопад, то, наоборот, делалась печальной, задумчивой. У меня же на сердце было тихо, покойно. Весь мир в этот светлый осенний день, пронизанный солнцем, казался мне удивительно красивым, таким же радостным, каким был я сам.

Когда миновали межу нашего колхоза и дорога пошла Качкаловским лесом, Гилюса вдруг придвинулась ко мне, возбужденно произнесла, обращаясь просто, как к ровеснику своему (такого раньше не было):

— Знаешь, Ульфат, а все-таки я еду с тобой безо всякого дела! Вернее,