За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

встал из-за поломки трактор ЧТЗ, дал свою легковую машину съездить за нужной деталью в мастерскую МТС, проследил до конца, пока ремонт не был закончен. Уже наутро трактор снова был в работе.

Странно устроен человек, интересная штука — наша жизнь! Не смог я убедить, привезти свою Сакину и сына, и неизвестно еще, быть ли нам или нет вместе… Так же неизвестно, что мне уготовит Радиф, выписавшись из больницы… Не придется ли снова сурово отвечать на бюро райкома партии, а потом — в зале заседания суда? Перед законом… Так что будущее мое в тумане. Но именно в эти дни в сердце прорезалась, окрыляя, какая-то безотчетная вера в жизнь, в то, что скоро она должна повернуться для меня в лучшую сторону! Словно бы вот такое, безотчетное ожидание счастья не просто овладело — стало подталкивать, подгонять! Я принялся энергично, с лихорадочной поспешностью строить свой дом. Уже через два дня после того как возвратился из Челябинска, съездил в лесхоз, выхлопотал там доски и бревна. Тут же, поздними вечерами, в сумерках, освободившись от колхозных дел, начал ошкуривать эти бревна. Как будто самое важное для меня теперь заключалось в строительстве дома…

А строиться порешил не на своей старой усадьбе, а в Корнали, выбрав очень удобное место — у спуска к речке, на отдалении от пыльной проезжей дороги.

В один из воскресных дней, когда я занимался своими бревнами не в сумерки, а часов в пять-шесть, вдруг услышал за спиной голос Радифа:

— Оставь-ка, ровесник, свой топор!

От неожиданности я чуть не угодил себе острым лезвием по ноге…

— Ты?! Давай садись!

Воткнул топор в бревно, стал ждать, что он скажет мне, с чем пришел… Но Радиф, затягиваясь папироской, молчал, усмешливая улыбка блуждала на его помятом, обросшем щетиной лице.

— Зачем пожаловал, Радиф?

— Давно не виделись с тобой, а ведь нам, наверно, есть о чем поговорить…

— Что ж, выкладывай!

Хотя сейчас Радиф не был заметно выпившим, но от него сильно разило водкой.

— Ты в курсе, что я лежал в больнице? — спросил он, затягиваясь дымом и кашляя.

— Ну!

— И про ребра, что сломаны, в курсе?

— Само собой.

— Ты, полагаю, не забыл, когда и кем они были сломаны?

— Нет, не забыл, Радиф.

— Угу! — удовлетворенно хмыкнул он. — Тогда сам по себе возникает вопрос: что же прикажешь мне с тобой делать? В железный мешок тебя сунуть? Это можно запросто!

Я старался говорить как можно спокойнее:

— В суд хочешь подавать? Но кроме государственного суда должен быть в душе каждого собственный: суд совести! Не задумывался ли, какие беды ты мне принес? Почему я так поступил там, на мосту?.. Или не заслужил ты этого? Другие не знают, но для меня-то не секрет… Дом мой ты поджег! Ты!

Радиф побледнел:

— Докажи!

— Надо было в свое время… Да не захотел!

— А ты видел?!

— Если бы видел, бросил бы тебя в тот огонь! Далеко находился я в тот день…

Радиф дрожащими пальцами вытягивал из пачки Новую папироску. Буркнул:

— То-то же! Не видел своими глазами — и болтать нечего! А у меня вот свидетель есть против тебя! Вот подам на тебя в суд…

— Не пугай. Мы теперь с тобой хоть как-то квиты… Ничуть не жалею, что дал тебе по морде… и вообще… Заслужил! Погляди-ка, сама жизнь мстит тебе за подлости. Колхоз разбазаривал — выгнали. Хорошая жена была — и та от тебя ушла…

Радиф, скомкав, бросил незажженную папироску на землю, зло придавил ее подошвой ветхого, с истертым до дыр голенищем сапога. Какое-то время молчал, затем подавленно проговорил:

— Запил я… из-за этого все… Точит меня водка, руки связала, голову замутила. Но ничего… дай срок, ничего… Радиф еще покажет себя! Всем покажет! — Он встрепенулся, погрозил мне трясущимся пальцем, и поднявшись с бревна, окрепшим и нетерпеливым голосом сказал: — Тогда мы вот так решим, ровесник! Что было — быльем поросло. Ладно, давай ты мне на литр, и после этого ни я тебя не знаю, ни ты меня. На этом обещаю все кончить!

— Что, откупа требуешь? — спросил я, испытывая чувство брезгливой жалости и презрения. — Не дешево ли берешь? Не просчитаешься?

— А ты, Ульфат, не гоношись. Я по-хорошему… а не то!

— Иди-ка ты от меня…

Я тоже встал, намереваясь указать ему дорогу… Однако он заговорил умоляющим тоном, хватая меня за руку:

— Нет-нет, Ульфат. Что ты, какой откуп? Мы же люди… Давай будем как люди… Вот и прошу: выручи, пожалуйста! Дай на литр!

— Чтоб опять налакаться? Не много ли — сразу две поллитровки!

— Да нет, не сразу я… Ведь сам видишь — с похмелья. Голова так трещит, хоть помирай… Готов керосин иль солярку пить. Пожар в груди! Я только четушку возьму, чтоб опохмелиться… А то впрямь подохну ночью. Кровь стынет, сердце останавливается. Четвертинку возьму, а остальное отдам продавщице: должен я ей, понимаешь, должен! Если долг не верну, она мне грамма не даст… А, Ульфат?!

Ну что было делать? Полез в карман, а там лишь сторублевка лежала (теми, старыми деньгами, конечно!). Протянул ему. Он не взял — выхватил. А разглядев, удивленно пробормотал:

— Я же просил сороковку… только на литр… Что — сдачу принести?

— Не нужно. Гляди только, сразу все не пропей!

— Спасибо, Ульфат. Большое тебе спасибо!

И он, прихрамывая, бойко засеменил к магазину.

* * *

В тот же день, только уже поздно вечером, когда я вышел из правления, где часа два сидел над сводками и расчетами, догнал меня по дороге Закир-абый:

— Два слова надо сказать тебе, председатель!

— Пожалуйста, Закир-абый. Слушаю.

Он, будто кого-то опасаясь, огляделся по сторонам:

— Нет, энэкэш, это не тот разговор, чтоб можно было на улице… В правлении никого у тебя не осталось?

— Нет, я запер дверь…

— Вернемся, там поговорим.

— Ульфат, ты только не расстраивайся, — начал разговор Закир-абый, как только мы сели у стола. — В моем доме сейчас лежит Радиф, твой односельчанин, которому ты тогда, на мосту, сломал ребра. Сильно пьяный. Языком еле ворочает. Моя баба говорит, что он приплелся часа два назад. Была бутылка у него, вроде б меня хотел ждать, чтоб вместе выпили, да не утерпел — прикончил в одиночку… Жена говорит, что когда пил он, все грозился посадить за что-то в тюрьму председателя Ульфата. Шибко грозился! Сам я сегодня ездил к шурину в гости, всего с полчаса назад вернулся, а когда жена мне все это рассказала, прибежал вот к тебе. Сейчас Радиф спит… Что