За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Я махнул рукой и вышел за дверь…

Ноги сами понесли меня к дому деда Хафиза.

Заходить в комнату не стал — вызвал старика в сени, спросил, не поздоровавшись:

— Ответь, почем тебя тогда купил Радиф? Какова цена твоего бесчестия? — и осветил ему лицо спичкой.

Дед Хафиз, всегда такой спокойный, почтенный, рассудительный, растерялся, в глазах его заметался испуг.

— Почему молчишь, как немой? — продолжал я. — Ведь тогда, помнишь, был ты очень разговорчивым… И память тебе не изменяла! Вспомнил даже про корни бузины… Искал в лесу корни, а нашел Радифа с моей Сакиной! Так?

— A-а, ты вон о чем, сынок, — отозвался старик, и чувствовалось, что он лихорадочно соображает, как ему себя вести. — Зачем кричишь? Кто тебе сказал, что я обманул тебя тогда? Плюнь тому человеку в лицо.

— Кто? Сам Радиф сказал, вот кто! Покаялся, совесть загрызла… И ты давай не крути, живо выкладывай, зачем тебе, старому человеку, надо было лгать… Надо было разрушить жизнь мне, только что вернувшемуся из окопов?

Старик помялся-помялся и выдавил из себя:

— Прости, сынок… Согрешил я. Сам знаешь, как мы голодали тогда. А хлеб был в руках Радифа. Ведь говорят же, что из-за хлеба и в ад полезешь. И я полез… Что хочешь теперь делай со мной!

— Да-а, вон ты какой святой… все знают, без Корана шагу не ступишь, чужие споры на божественных текстах разбираешь… праведник! — задыхаясь, вымолвил я. — А из-за своего желудка чужую жизнь затопчешь и пройдешь, не оглянувшись!

Чесались руки схватить паршивца за грудки, тряхнуть посильнее, чтоб затряслись в страхе его жирные щеки… Но и так сегодня дров наломал — не знаю, как расхлебывать стану…

Выскочил на улицу, пошел к застоявшейся лошади и, забравшись на тарантас, лег на сено, дернул за вожжи: пусть молодая умная кобыла бежит себе по дороге, пусть бежит… На вечернем небе густо высыпали звезды. Их столько, сколько людей на белом свете, — не сосчитать! И кто только не ходил под ними на этой суровой земле! Чему только не были они свидетелями в этой бесконечной жизни! Теперь вот видят меня, безумца из безумцев… Своими собственными руками погубил лучшие годы жизни, обрек на страдания и себя, и любимую женщину… Что же теперь предпринять, с чего начать?

Неизвестно еще, что затеет Радиф! Проспится, одумается — и такой козырь у него в руках! Председатель нанес побои члену колхоза, изувечил…

Плюнуть на все, немедленно поехать к Сакине и сыну?

Но в колхозе самое горячее время. Вот-вот начнем сев озимых. Идет молотьба, сдаем хлеб государству, засыпаем семена, ремонтируем животноводческие помещения. За всем глаз да глаз нужен: проверяй, контролируй, принимай на ходу гибкие решения… Как уедешь?!

А вдруг Радиф действительно подаст в суд в эти самые дни? Ведь Закир-абый сказал, что у него сломано ребро или два… Какой удобный повод не просто расквитаться — сунуть меня за решетку! Для этого достаточно одной раны на лбу. Рукоприкладство должностного лица… Подтвердить — есть кому. Вряд ли сам Закир-абый простил мне обиду. И — прощай, товарищ Хакимов!

Нет, нельзя тянуть с поездкой к Сакине! Нужно непременно повидаться с ней и сыном, на коленях, как советовал Адель Салихович, попросить прощенья у них, попытаться привезти сюда, на родину… Вот сейчас из сельского Совета позвоню в райком, объясню, что надо, не могу больше, должен поехать…

Так и поступил.

Погнал лошадь в Корнали. Там, в сельсовете, долго крутил ручку телефона, связываясь с райцентром; попросил, чтоб меня соединили с первым секретарем, где бы он ни находился — в рабочем ли кабинете своем, дома ли… И вскоре услышал знакомый глуховатый голос:

— Слушаю…

Очень я волновался, излагая свою просьбу, но Адель Салихович едва ли не с полуслова понял все. Спросил лишь, кто останется вместо меня, и, узнав, что сможет подменить секретарь парторганизации, сказал:

— Принимается. Хоть не совсем ко времени, но поезжай. А за колхоз не беспокойся. Я тоже присмотрю. Недели тебе хватит? Только, смотри, обязательно привези сына и жену!

14

Поезд мчал меня в Челябинск, а душа моя томилась тоской, беспокойством, неуверенностью. Мучила неизвестность. Что ждет меня там, в Челябинске? Может быть, Сакина давно вышла замуж за другого или просто полюбила кого-то… Подумаешь, что мы не разведены до сих пор! Живут же люди без регистрации брака — и сколько хочешь таких примеров! Вот заявлюсь к ней, а там муж… Или другое: Сакина просто-напросто не захочет разговаривать со мной, даже если нет у нее никого, одна она с сыном. На письма не отвечала. Сколько раз посылал денежные переводы с припиской, что это для Ирека, — они возвращались. И следует это понимать так: обходимся без тебя! А как-никак четвертый год уже не вместе… Умная, молодая, красивая женщина, разве трудно ей устроить свою судьбу в огромном индустриальном городе, где вокруг сотни тысяч людей! Нет, недаром за все это время ни знака какого-нибудь, ни строчки мне… Словно умер я для нее и сына!

Так терзался сомнениями, что когда была продолжительная стоянка на станции Агрыз, хотел даже сойти с поезда и вернуться назад. Одно остановило. Решил, что все-таки посмотрю, необходимо убедиться… Чем потом всю жизнь терзаться от неизвестности, лучше уж все узнать и увидеть своими глазами!

* * *

В Челябинске на вокзале расспросил я милиционера, как мне отыскать нужную улицу, и долго ехал на трамвае, потом с полкилометра шел пешком мимо каких-то заводских цехов, откуда доносился мерный гул двигателей. Когда приблизился к дому, который искал, вдруг ощутил, как ослабли мои ноги, пересохло во рту. Затравленно огляделся по сторонам. Что-то ждет меня тут?!

Постучался в дверь квартиры номер два — и открыл мне седой человек, довольно пожилой, но крепкий, проворный, с приветливой улыбкой. Сначала, правда, он отнесся ко мне несколько настороженно, однако когда я тут же, у порога, вкратце поведал ему, кто я и зачем приехал, лицо Фахрутдина-абый (так звали хозяина) заметно просветлело:

— Стало быть, зятем доводишься нам! Что ж, милости прошу, проходи в залу!

Дома больше никого не было. Старик сообщил, что старуха его гостит в Казани, а Сакина на работе. Ирек же играет с ребятишками на улице.

— Все вернутся в свой срок, — улыбаясь, ободрил меня Фахрутдин-абый. — А то, что приехал, — хорошо, брат, сделал! Очень хорошо…

В их двухкомнатной квартире было чисто, уютно. Не замечалось какого-то особого богатства, но жили здесь, видел я, в достатке. Швейная машина, радиоприемник, полированный