За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

подсунуть «подарки». А это не получалось — строчили анонимки в райком и райисполком, в районную газету. Ладно уж про хозяйственные дела писали бы. Но на что ведь били?! Вот, дескать, наш председатель выгнал свою жену из дома, а сам ночует на вдовьих перинах. Так сказать, с нравственных позиций подкатывались, насчет морального облика! Пусть голая, неумная выдумка, но бумажки-то эти в кабинетах читали, не раз объясняться приходилось. Хорошо, что Адель Салихович верил, не давал в обиду.

Пожалуй, расскажу о двух-трех событиях тех дней. Таких, когда сам из-за горячности своей слишком жестко поворачивал дело, а потом переживал и клял эту свою горячность.

С чего бы начать?

Хотя бы вот такой случай…

Была, как сейчас явственно вижу, середина марта, снег слегка подтаивал под солнцем, но еще был крепок, по утрам и вечерами сильно морозило. Шесть мужиков из второй бригады были посланы в поле, чтобы разгрести снежные завалы вокруг большого омета, подготовить его к вывозке. Постой-ка, решил я, сам схожу туда, проверю, как они работают. Шел напрямик к ним, но они меня не видели: не до этого им было! На шестерых даже шести метров не расчистили. Лопаты в стороне валяются, а сами в затишке режутся в карты!

— Красиво играете… раздайте и мне! — сказал я, стоя за их спинами, с трудом сдерживая раздражение, стараясь ничем не выказать его.

Все шестеро разом вздрогнули от неожиданности, а Галлямов Закир, тот самый, что на собрании первым выступал против моей кандидатуры, вскочил на ноги и, как какой-нибудь мальчишка при виде учителя, поспешно бросил карты на солому. Остальные тоже побросали…

Никто не осмелился собрать карты, положить колоду себе в карман. И — молчание.

— Что ж это вы все словно языки проглотили? Нет желания со мной в картишки перекинуться? — спрашиваю их.

Продолжают молчать.

— Твои, что ли, Закир-абый? — подобрал я разбросанные карты. — На, забирай!

Галлямов отвернулся.

— Не твои, значит? Чьи же тогда?

Никто не признался.

— Что ж, — сказал я, — коли нет хозяина — придется у себя оставить.

Посмотрел на часы. Шел двенадцатый час… А в зимнее время трудовой день тогда строился у нас так: люди выходят на работу поутру и без обеденного перерыва занимаются делом до двух часов. Потом насовсем уходят домой.

Следовательно, до конца работы осталось каких-нибудь два часа! Много ли они сумеют сделать при таком-то рвении?

— Как хотите, товарищи, — произнес я резко, — хоть до вечера оставайтесь тут, но половина омета должна быть сегодня очищена. Завтра отсюда начнем возить солому… Знаете же!

Все, как мне показалось, с облегчением даже взяли свои лопаты и принялись за работу. Только Закир Галлямов не сдвинулся с места и, ехидно улыбаясь, процедил сквозь зубы:

— Мы уже пробовали, но что-то никак не получается у нас. Слежался снег, больно глубокий… Оттого, намаявшись впустую, и за карты сели. А ты, председатель, раз такой быстрый, бери-ка мою лопату да покажь нам немножко! Может, у тебя выйдет, может, это у нас только не получается… — Он нагнулся, поднял свою лопату и протянул ее мне.

Галлямов издевался, вызывал на скандал… «Ну нет, Закир Галлямов, не будет по-твоему». Я спокойно взял у него лопату, сказав при этом:

— Да, в пять рук — не в шесть. Покидаю снег за тебя. А ты уходи отсюда. Не отвлекай, не подстрекай… И так уж сбил тут людей с толку, полдня потеряли. Об остальном же на заседании правления поговорим!

Человек тертый, находчивый, он смекнул, что дал маху, так просто этот номер ему не пройдет, и тут же попытался превратить все в шутку:

— Ладно, председатель, вижу — не испугался ты. Отдай назад лопату. А то, вкалывая с мужиками, свой авторитет начальника в этом снегу потеряешь…

Вот тут-то я сорвался. Закричал:

— Проваливай отсюда, вредитель, уходи по-хорошему, а то я не отвечаю за себя! — и двинулся на него с лопатой наперевес.

Он попятился, сел в снег, поднялся и, крепко выматерившись, пошел к селу…

А я, тут же остыв, злой на себя, присоединился к работающим, начал яростно откидывать от омета снег. Мое возбуждение передалось остальным: часа четыре трудились, не разгибая спины, не промолвив ни словечка. Наконец Саттар-абый, которому было под шестьдесят, распрямился, отер шапкой пот с широкого морщинистого лица:

— Давай-ка, Ульфат-энэкэш, перекурим. Расшевелил ты нас крепко!

По правде говоря, я и сам давно хотел уже объявить отдых, но только неловко мне было начинать разговор первым. Поэтому отозвался с радостью:

— Давайте, давайте, Саттар-абый, закуривайте!

— Лихой ты человек, председатель, — заговорил он после того, как задымил цигаркой. — Проучил! Стыд подгонял в работе… Получилось шибче, чем если бы, скажем, побил ты нас…

— Кому ж позволено бить людей, Саттар-абый, о чем ты! Но сам посуди: как было не разозлиться? Вы на моем месте тоже никому спасибо не сказали б за такое… Шесть человек вместо дела полдня в карты режутся! Ведь солома нужна не мне лично, не ко мне во двор ее повезут…

— Потому не обижаемся на тебя, сынок. Прав ты!

До начала седьмого провозились мы в тот день. Мужики не ворчали. Может, в другой раз и пороптали бы, но тут я оставался с ними до конца, работал так же, как они, и было о чем нам поговорить… Столько услышал и узнал в тот день о жизни в Корнали — словно, на пригорочек поднявшись, лучше, яснее увидел все. Работа сближает, настраивает на доверительность и откровенность.

И Закир Галлямов после этого случая то ли понял, что прежнее не вернется, нужно перестраиваться, то ли затаился до поры до времени, но уже не пререкался, добросовестно выполнял любое поручение, не выбирая, что выгоднее делать, что тяжелее…

Но если бы в колхозе из «трудных» один Закир Галлямов был!

Вспоминается мне тут, к месту, другой человек и другое событие… Это уже будет про Тайфу-апа, женщину отчаянную, крикливую и своенравную. Надо ей уехать торговать на рынок — ни с чем не посчитается. Станешь выговаривать — поднимет визг на все село:

— Что мне ваши двести — триста граммов зерна на трудодень?! Курам не хватит, не то чтоб прокормить шестеро ртов! А всех нас в семье, со взрослыми, со стариком-отцом, девять! Это я где ж возьму, напасусь на такую ораву? Хотите, чтоб задарма вкалывала — забирайте моих детей, сами кормите и одевайте их! И старика сами содержите, небось он всю жизнь тоже в колхозе работал…

— Но ты же не одна, муж ведь у тебя есть, Тайфа-апа, — укоризненно заметил