За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

И Тайфа-апа поняла, что нашла коса на камень: на этот раз по ее не будет. Но все же последнее слово оставила за собой. Да какое слово!

— Ах, та-ак?! — взвилась она. — Пускай же падет на тебя проклятие самого аллаха, пускай в эту самую минуту… лишь я отойду… земля проглотит тебя, рыжий козел! Был бы ты добрым человеком, небось не выгнал бы из дома такую чудесную жену с малюткой на руках… Как ягодиночка она была, да, видно, не сладко ей пришлось с тобой! О, аллах, пускай этот изверг всю свою жизнь мается без жены, пускай ни одна женщина не посмотрит в его сторону! Тьфу!

И она плюнула мне под ноги… Все вытерпел я, при моей председательской должности чего только не наслушаешься за день, но вот когда Тайфа-апа упомянула про жену — тут я потерял контроль над собой. Теперь я закричал:

— На рынок, да?! А колхоз провались? А я на коленях упрашивай? Да-а? Все равно не быть твоей торговле, спекулянтка! На вот!..

И, схватив одно ведро, с размаха шмякнул им о придорожный столб. Да так, что оно погнулось.

Опомнился — поздно уже…

Нагнулся к ведру, развязал старый платок, которым оно было покрыто, — там крошево из сырых яиц!

Поднял голову, чтобы сказать чего-нибудь Тайфе-апа, уладить дело, а ее след простыл! Подхватив другое ведро, припустила, наверно, к домам: за кустами не было видно…

Сам не понимая, для чего делаю это, стал я считать разбитые яйца, выбрасывать из ведра скорлупу. И насчитал девяносто семь штук. Выходит, нужно найти где-то сто яиц и отдать их Тайфе-апа. Найти-то, пожалуй, найду, да ведь проклятая баба разнесет о происшедшем по селу… по всему району разнесет! И-эх… что же это я опять?!

И куда девать ведро с содержимым? Тайфе-апа не понесешь… Выбросить жалко… Механизаторам на обед — вот куда! Пусть им изжарят яичницу. Для разнообразия. А то там, на полевом стане, суп да суп…

Так и сделал. Отнес ведро поварихе. И когда возвращался со стана, навстречу попалась она, Тайфа-апа, с серпом в руках. Шла на жатву. Ну, подумал я с опаской, сейчас начнется… Все село сбежится на бесплатный концерт. Но, к моему удивлению, Тайфа-апа, когда мы поравнялись, даже головы не подняла, не взглянула в мою сторону… А поздно вечером прислала ко мне на квартиру свою старшую дочь. Та смущенно, запинаясь, передала слова матери, чтобы я вернул им не позже завтрашнего дня сто куриных яиц…

Тут же отдал я девочке деньги, оплатив потерю Тайфы-апа по базарной цене. Накладно было, а что поделаешь? Еще очень умеренная плата за мою горячность…

Но, главное, этот случай был хорошим уроком не для одного меня: и на Тайфу-апа, как ни странно, подействовал. Всю уборочную трудилась в поле не хуже остальных.

13

Конечно, зная за собой, что вспыльчив, старался держать себя в узде. Порой даже там, где стоило бы прикрикнуть, — молчал, чтоб не сорваться, не дать повода для людских пересудов, а себе — для собственных запоздалых угрызений. Но однажды снова не справился с приступом ярости, и, наверно, трудно было справиться. Часто вспоминаю о том дне: то обвиняя себя, что нельзя было так поступать; то, наоборот, думая, что правильно сделал, другой на моем месте, пожалуй, похлеще бы выкинул!

Тогда я уже второй год работал в «Родине». Был конец лета: заканчивали уборку, поднимали зябь, готовились сеять озимые.

Я возвращался с поля и повстречал у Лашманского моста, что между нашей деревней и Корнали, Радифа. Он стоял у воды и мылся. Я хотел проехать, не останавливаясь, но Радиф поднял голову, узнал меня, махнул рукой: погоди, дескать. Я придержал лошадь, а он поднялся на мост, подошел ко мне.

— Здоро́во, У-ульфат, о-откуд-да т-ты? — спросил он, еле ворочая языком.

— К трактористам ездил. Но вот ты почему такой? Ты же еле на ногах стоишь!

— П-поч-чему вып-пил? Об эт-том я сам з-з-знаю… ик!.. сам! Дав-вай, отвези-ка м-меня домой!

Тут же его вытошнило, он отошел в сторону, долго мучился…

Это уже был не тот Радиф, которого застал я, вернувшись с фронта. Хотя ему было только под тридцать, он осунулся, постарел, выглядел как пятидесятилетний. И одет теперь был не в синюю диагоналевую гимнастерку и галифе, как тогда, после войны, а в старые заношенные брюки неопределенного цвета, в залоснившийся от грязи, с оборванными пуговицами пиджачок. На ногах — старые кирзовые сапоги… Ни былой гордости на лице, ни прежней спеси.

— Д-давай, Ульфат, не посчитай з-за т-труд, отправь д-домой, а то больше шагу ступить н-не м-могу! — опять сказал он, дрожа всем телом, хотя было очень жарко.

— Не надо было напиваться до такого свинства! — хмуро ответил я. — Мне некогда с тобой возиться. Рабочий день в разгаре…

— К-какой же ты д-друг после этого?

— Про нашу дружбу вспомнил? — Я усмехнулся. — А не ты ли давно и первым показал, какой ты мне был друг? Только враг польстился бы на жену своего друга! Только распоследний подлец…

Радиф опустил голову, тихо произнес:

— Ты п-прав. Но как раз об этом я и хотел с т-тобой, Ульфат…

— Вроде бы мы давно все выяснили!

Радиф трезвел на глазах.

Вдруг он цепко, судорожно ухватился пальцами за мой рукав и умоляюще проговорил:

— Если можешь, прости меня, Ульфат! Прости ты меня, гниду! Собака нашкодит — и то хвостом виновато машет… А я человек, Ульфат. Прости… Солгал я тогда. В жизни не дотрагивался до твоей Сакины! Не давала она мне дотронуться до себя… Верная и святая твоя жена!

Как будто обухом топора ударили по моей голове: средь белого дня в глазах стало темным-темно… Придя в себя, я соскочил с тарантаса, схватил Радифа за плечи, с трудом удержав себя, чтобы тут же не задушить его, и спросил сквозь зубы:

— А зачем тебе, гаду, понадобилось калечить нашу жизнь? Отвечай, сволочь, зачем?

Он смотрел на меня жалкими немигающими глазами, голос его прерывался:

— Зависть погубила меня, Ульфат. Не знал, что делать, как насолить тебе, когда стало известно: вместо меня ты становишься председателем… Я завидовал тебе во всем, завидовал, что побывал ты на фронте, живым, с орденами вернулся оттуда, что у тебя такая жена. Было: пытался я к ней подъехать во время войны, да не на ту напал! Тебя она ждала, Ульфат…

Меня трясло.

— Скажи еще раз: правда