За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Муж! Как же, муж… Лучше б его, окаянного, совсем не было! Только одно умеет — детей делать! На него понадеешься — со всем его приплодом тут же с голоду сдохнешь… Слюнтяй задрипанный! Дохлятина!..

И такие ругательства сыпались — что там женщине, даже мужчине повторить их совестно…

Но если в корень посмотреть — в главном, когда Тайфа-апа поносила мужа, права она была. Муж у нее видом здоровяк, но какой-то безвольный, сонный; посмотришь: на ходу спит человек! Гром грянет — он не вздрогнет. То ли с детства ни к чему не приучен, то ли лень раньше его родилась… Упавший плетень поднять, дров наколоть, подгнившую ступеньку крылечка заменить — все сама Тайфа-апа, все своими руками. Он же много лет подряд в ночных сторожах на ферме и, отдежурив, целый день бывает свободен — не томится, видимо, от скуки и безделья. Часами бесцельно слоняется по улицам, вдоль речки, по лесу или сидит где-нибудь на солнышке, дремлет, зевает. А то уйдет опять на ферму, зароется там в солому, дрыхнет, будто ночи ему мало было… Другие сторожа, чтобы как-то убить время, берут валенки на подшивку, лапти плетут, корзины из прутьев, шорничают. А этому ничего не надо! Пробовал я говорить с ним, но ничего не добился. Смотрит на тебя осоловелыми глазами, моргает, мычит что-то себе под нос, а на мятом лице досада: «Когда же отвяжетесь? Сколько можно втолковывать?.. Как жил, так и буду жить! Мне так нравится…»

Приходилось лишь дивиться, как же это судьба свела вместе двух таких разных людей. Ведь сама Тайфа-апа — огонь, вихрь! И работать, конечно, умеет получше любого другого, но не прихватишь ее никак. То в районный центр укатит, нагруженная бидончиками с молоком и сметаной, а то не успела мелькнуть в деревне — уже в город уехала, скупив у односельчан масло, куриные яйца, шерсть, яблоки, орехи, чтобы вдвое дороже перепродать это на казанском рынке. Сколько выручала она, сколько оставалось у нее после всех дорожных расходов, никто не знал, однако, конечно, не без выгоды промышляла: ездила каждую неделю… Особенно заметно это было в страдную пору — во время сенокоса, жатвы, молотьбы. Руки ее в колхозе нужны — да не докличешься на работу! А кроме того, дурной пример заразителен: Тайфа-апа на рынок — за ней другие!

Нынче, например, при нашем теперешнем уровне хозяйствования, при той мощной технике, что имеем, — сами одобряем, чтобы колхозники везли продукцию собственного двора на городские рынки. Охотно машину для этого выделяем в выходные дни… Только особенного порыва тут что-то теперь не чувствуется! Денег, заработанных в колхозе, людям с лихвой хватает, на базар уже ехать лень. Каждая семья держит столько овец и птицы, сколько самим нужно, не планируя для продажи. Кошельки тугие: чего из-за лишней полсотни-сотни выстаивать за прилавком, терпеть неудобства, трястись в дороге… Вот ведь как рассуждают! А раньше… раньше, чтобы собрать маслица и яичек на продажу, себе и детям в еде отказывали. Лишь бы копейку в руках почувствовать!

Да что сравнивать! Сейчас только в нашем колхозе пятьдесят семь личных автомобилей, а по всему району — со счета собьешься… Длиннющие списки очередников. И, главное, многие требуют уже не «Жигули» — подавай им обязательно «Волгу»! А в то послевоенное время покупка новых штанов событием была… Нынче люди сами работу просят, никого понукать не надо, а тогда я едва ли в драку не лез, лишь бы заполучить лишнюю пару рук! Потому-то сам выходил на дорогу, останавливал женщин, спешащих на базар, уговаривал их, упрашивал, стыдил… А они, будто сговорившись, отвечали одно и то же:

— Почему это Тайфе при живом мужике можно ездить, а нам, вдовам, нельзя? Муж у нее, как племенной бык, отъелся! Ни с него колхозу проку, ни с нее… А чуть что — нас трясете! Заступиться некому, потому трясете… Сначала вон останови Тайфу, председатель, потом, может, мы перестанем!..

Вот почему решил я прекратить «гастроли» Тайфы-апа в первую очередь. Однажды, как только она возвратилась из Казани, позвал ее в правление и предупредил:

— Тайфа-апа, пусть наш разговор об этом будет последним… И обижайтесь, в случае чего, на себя тогда. Потому что узнаю если, что во время уборки опять уехали из села, сдам вас в милицию, как спекулянтку! Ведь чем занимаетесь? Перекупкой, перепродажей…

Трех дней не прошло — вижу: Тайфа-апа ранним утром с ведрами на коромысле пробирается огородами на большак. Значит, снова на рынок! Будет ловить попутку… А у меня трех возчиков на лошадей не хватает, на току людей недостает, в поле запарка.

Взорвался я, нагнал Тайфу-апа, преградил дорогу:

— Немедленно вернитесь. И в поле!..

Сначала она вроде бы растерялась: стояла молча, лишь глаза бегали… Но, опомнившись, подняла такой визгливый крик — хоть уши затыкай!

— Будь ты проклят, Ульфат! — кричала она. — Пускай на тебя, рыжего черта, падет проклятие самого аллаха! И откуда ты, окаянный, взялся на нашу голову?! И чего ты стараешься, для кого бегаешь голодным псом день и ночь? Ни себе, ни людям покоя. Зря стараешься, не ты первый, не ты последний… не переломишь! Выпучил бесстыжие зенки, налетел… Освободи дорогу, не девушка я тебе, чтоб держаться за мое коромысло! Дай съезжу в Казань, а послезавтра утром буду дома, клянусь аллахом! Тогда пособлю на току…

— Нет, Тайфа-апа, не выйдет! Колхозная работа ждать не может. Никуда не поедете!

Я не мог ей уступить. Разреши сегодня — то же самое повторится завтра…

Но и Тайфа-апа не желала, кажется, сдаваться. И проклинала, и вымаливала:

— Ну чего ты так взъелся на меня, Ульфат? Что худого я тебе, бессовестному, сделала? А коли так — назло сегодня не выйду на работу! Назло тебе. Не цепляйся, рыжий бес, отпусти коромысло! За два дня ничего не случится с твоим колхозом, а приеду — лучше всех работать буду. Клянусь… И больше без спросу ни шагу не сделаю!

Но цену ее обещаниям я уже хорошо знал. И другое знал: уедет сейчас в город — будет потом по всему селу хвалиться, что, мол, Ульфат слова мне поперек не скажет, а попробовал сказать — вмиг отлетел, так напугался — теперь стороной обходить будет…

Такой уж характер у нее: мало — по-своему сделать, но чтоб еще показать, какая, дескать, боевая, умелая, никто ей нипочем!

— Не трать