За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Не все, конечно, я понимал, но даже то, что дошло до меня, смысл чего уловил — заставило встревожиться. Горбоносый уверял, что Хамида-апа — не женщина, а клад; всем, дескать, взяла: что умом, что красотой, что умением быть хозяйкой. Муж такой женщины, то есть Зайнетдин-абый, должен считать себя счастливейшим человеком на свете. А он, ревизор, оказывается, несчастлив: попалась ему жена неумеха, злая к тому ж. К такой жене возвращаться не хочется… Вот если б милая Хамида, дорогая Хамида, умница Хамида согласилась выйти за него замуж, он завтра же развелся б со своей постылой супругой, взял бы свою долю богатства, а у них есть ковры, золотые вещи, дорогая посуда, и тогда б по-царски зажили они с милой Хамидой, дорогой Хамидой, умницей Хамидой хоть тут, в селе, хоть в районном центре, хоть в Казани, где у него имеются свои, верные люди! И говорил Горбоносый, что он тоже татарин, только в детстве, в голодный год, умерли все его близкие, остался он сиротой-малюткой, не зная ни рода своего, ни племени, и долго был как перекати-поле, которого носило свирепым ветром с одного места на другое…

Он даже прослезился, стуча ладонью по груди, там, где сердце…

Но напрасно я беспокоился за Хамиду-апа. Не очень-то трогали ее слова Горбоносого! И досады не показывала (все же ревизор, приехал магазин проверять!), и никакого сочувствия на ее лице не отражалось. Застыла на губах скупая улыбочка — то ли просто вежливая, то ли презрительная.

Однако Горбоносому, который еще выпил, казалось, наверно, что от его льстивых и жалостливых речей Хамида-апа растаяла, все должно быть так, как ему хочется, и стал он давать волю своим рукам. То пытался положить ладонь Хамиде-апа на плечо, то на колено, один раз обнял за талию… У Хамиды-апа по щекам сердитые красные пятна пошли — отодвигалась она, отстранялась, и я, зная ее нрав, дивился: как она терпит?! Когда бываем с ней на межлесе и кто-нибудь даже двусмысленное словечко ей скажет, она отбреет так, что приставала-неудачник не знает, куда глаза девать, прощенья просит… А тут? Велика же, значит, шишка — ревизор! Побаивается его… А мне-то чего бояться?! Незаметно возьму полено, угощу разок по шее… будет знать!

Но пока я прикидывал, как встану из-за стола, подойду к печке, тихо возьму из кучи сучковатое полено, подкрадусь сзади и… В этот момент Хамида-апа, резко отбросив руку Горбоносого, сказала ему:

— Немного пошутил, Роберт-агай, и будет! Ты — официальное лицо, не надо забывать… Мы здесь, а муж у меня на фронте… Тоже не надо забывать! — И ушла в чуланчик.

После этого пили чай, Горбоносый рук не распускал, однако по-прежнему длинным языком своим молол всякий вздор, и спать легли — он все болтал, ворочался на матрасе, ходил к ведру пить воду и время от времени говорил мне:

— Сафиулла, спи уж, спи!

— Я днем высплюсь, — ехидно отвечал я.

— Странный ты мальчик…

— Какой есть!

Когда глаза мои начинали слипаться — я щипал себя, и лишь услышав переливчатый храп Горбоносого, убедившись, что он не обманывает меня, сам отдался сну…

Утром, проснувшись, увидел: за окном солнце высоко над деревьями стоит, ни Хамиды-апа, ни Горбоносого в доме нет — ушли, наверно, в магазин. День, как предыдущие: жаркий, душный. Хоть бы прохладный ветерок прошелестел по истомленной листве, пригнал откуда-нибудь тучки и брызнул бы дождь, освежая сухую землю.

Решил, что быстренько перекушу и — на речку…

Плеснув из рукомойника на лицо, подсел к столу и — глазам не поверил: авторучка! Лежит себе спокойненько рядом с хлебницей… Вероятно, Горбоносый перед уходом что-то записывал, а потом забыл положить ее в карман.

Вот повезло-то мне!

Сердце не колотилось — ухало, когда стал я писать этой чудесной ручкой на газетном обрывке. Быстро писал, опасаясь, что Горбоносый, хватившись, с минуты на минуту вернется, заберет свое драгоценное сокровище. И какие замечательные буквы, ровные и гладкие, ползли из-под острого узкого пера! Загляденье, остолбенеть можно! Ты будто подсказываешь ручке — а пишешь не сам, она послушно пишет, что тебе надо! Одно слово — автоматическая…

Может, не отдавать ее Горбоносому? Припрятать! А если он начнет требовать — упрямо стоять на своем: проснулся — никакой ручки на столе не было!.. Ведь вправду волшебная вещь, черт побери… Горбоносый все равно не ценит ее так, как она того заслуживает; вот так же позабудет где-нибудь — и пропала тогда, и неизвестно еще, кому достанется… Такому, например, человеку, который даже знать не будет, зачем она ему… А я с этой ручкой запросто в отличники выйду, дам ее Хамиде-апа, не пожалею, пусть напишет письмо Зайнетдину-абый самым красивым почерком!

Горбоносый же способен сплавить ручку за бесценок, за какой-нибудь пустяк… Мало ли что стоит она тысячу! Взбредет ему что-нибудь шальное в голову, и отдаст! Вчера вон, если б я согласился не ночевать, он мне отдал бы ее насовсем… А в другое село поедет — там что, таких, как я, мальчишек разве нет?! Некому, что ли, будет взять?

От соблазна стать обладателем авторучки и от жгучих сомнений при этом — голова моя шла кругом, я дрожал, как в лихорадке. Кто-нибудь со стороны взглянул бы — и мог подумать: неладно с мальчиком, не того ли он… не свихнулся?

Возможно, часа два или больше — не вспомнить — прошло для меня вот так, словно в дурном сне. И если б погрешил я перед своей мальчишеской совестью, припрятал бы тогда эту ручку, было б, уверен, лучше; по-другому, без особых происшествий, развивались бы события… Но, не приученный к обману, тем более к воровству, не рискнул я и тут смошенничать. Думал, думал, и хоть до слез было жалко расставаться с авторучкой, все же сказал себе: не твоя — отдай хозяину! А сказал так — будто б сразу отлегло от сердца… Нет, соблазн оставался, но уже твердо знал я: не возьму!

Позавтракал наспех, бережно положил ручку в карман и побежал в магазин: там верну ее Горбоносому…

На речке, слышно было, с веселыми криками носились по песку и мелководью ребята. «В салочки играют, — определил я и круто свернул к ним. — Покажу авторучку — рты разинут! До осени вспоминать и расспрашивать будут…»

Захотелось, короче, авторитет свой повысить, цену себе набить… Дернула нелегкая!

Едва там, на речном берегу, вытащил я напоказ авторучку, вся мальчишеская орава