За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

— Где взял?

— У-ух ты!..

— Сафиулла, покажь!

— Твоя?!

— Мне… мне дай!..

И ни одного из моих братьев не оказалось здесь, да и не могло их быть: оба ходили на колхозную работу. А среди ребят многие были старше, крупнее меня: они мигом вырвали авторучку из моих пальцев и начали выхватывать ее друг у дружки… Не успел я опомниться, как раздался треск, а вслед за ним сожалеющий вопль:

— Сломали ведь, г-гады!

И словно ветром сдуло всех: кто отбежал, кто в воду прыгнул… А у ног моих, запятнав желтый песок чернильными кляксами, скорбно лежали обломки авторучки. Ее разломили надвое. Кто-то, выворачивая чужие пальцы, тянул к себе, кто-то не отдавал, и вот… Я даже не успел в той толкотне заметить, с кого спрашивать… Да не все ли равно теперь!

Как я, размазывая слезы по щекам, проклинал себя, как страшно ругал дружков-приятелей… но что толку?! Чудесной автоматической ручки, имея которую можно ходить в школу без чернильницы и писать ею там поразительно красивые буквы, больше не существовало. Ни для меня, мечтавшего о ней, ни для ее хозяина, ценившего эту вещь, как я знал, в тысячу рублей.

Как побитый, не замечая ничего вокруг, приплелся я на наше подворье, пугливо взглядывая на дом Хамиды-апа, пытаясь угадать, не вернулась ли уже она с ревизором из магазина. Вроде бы нет…

Я лег под навесом на сено, и об одном думалось: как все же выпутаться из такого тяжелого положения? Сломанной авторучки Горбоносый не простит мне, не тот он человек… А ну-ка заявится к маме да станет требовать, чтобы она выложила ему тысячу рублей?! Дескать, твой сын сломал — ты плати… От этого внезапного предположения мурашки по телу побежали. Что же нам — корову продавать? Иначе-то денег никак не достанешь…

Натворил я, отличился!

Медленно тянулось время. И знал я: никто не поможет мне, самому надо найти какой-то выход… Было страшно представить даже, как ревизор положит на свою мясистую ладонь обломки ручки, что скажет при этом, как взглянет на меня своими выпуклыми глазами.

И что ни приходило в голову, за что ни цеплялся я, как утопающий за соломинку, — все при более глубоком размышлении оказывалось непригодным. Наконец я рассудил так: вчера Горбоносый отдал мне ручку, потребовав только, чтобы я не ночевал в одном доме с Хамидой-апа и с ним, значит, и сегодня ручка может считаться моей, если я выполню его условие. Поэтому надо пойти в магазин, где Горбоносый делает ревизию, признаться, что авторучка нечаянно поломана, а потому я согласен на его вчерашнее предложение… Может быть, предупрежу тихонечко Хамиду-апа, что не приду ночевать. Найду какую-нибудь причину… Пусть тогда сама она заботится, как ей быть.

Придумать-то такое придумал, однако чтобы пойти в магазин, встретиться с Горбоносым, упредить Хамиду-апа — смелости не хватило. Не показавшись никому на глаза, измученный переживаниями и голодный, заснул я там же, на сеновале, и проспал до утра…

А утром…

Но начну с того, что только раскрыл я глаза — ударил в них ровный голубой свет, и мне, еще не стряхнувшему окончательно дремы, не разобравшемуся в своем состоянии, стало уже понятно: что-то случилось, что-то произошло… Должно было произойти! Из-за меня! В чем-то я виноват, и нет мне прощения!

С бешеной скоростью, как кадры кино, «прокрутились» в сознании все картины вчерашнего дня…

Проспал всю ночь на сеновале… А Хамида-апа?!

Струсил! Предал!

Скатившись из-под навеса вниз, помчался в дом Хамиды-апа… А подбежав, увидел широко распахнутую настежь дверь. Легкие белые перья густо обсыпали ступени крыльца, будто кто потрошил над ними подушку…

С замирающим от страха сердцем переступил я порог и остановился пораженный, все в доме было вверх дном, разбито и разбросано. Словно ураган пронесся тут, сорвав цветастые занавеси и шторки, столкнув на пол горшки с геранью; перемешались глиняные черепки, комья земли, яркие лепестки цветков, еще вчера озарявших своим нежным светом подоконники… Скособочилась, грозя упасть, жестяная труба, соединяющая большую печь с плитой, валялось помятое непонятными ударами цинковое ведро, пестрели на половицах какие-то лоскуты, обрывки одежды. Но что особенно потрясло меня? Под столом, в мутной луже пролитого супа, жалко лежала изодранная, с перебитыми планками гармонь…

Пятясь, отступил я во двор и бросился прочь — дальше отсюда, дальше!

А ощущение собственной вины, разрастаясь, жгло меня, было таким же нестерпимо-горячим, с резкой болью давило на глаза, как раскаленное равнодушное солнце в небе, иссушавшее землю…

Потом уж сам для себя — по рассказу мамы в основном — восстановил я происшедшее.

И чего действительно не случается в нашей жизни, какие неожиданности и совпадения не преподносит она!

Именно в эту ночь, когда я малодушно не пришел ночевать к Хамиде-апа, заявился из армии на побывку Зайнетдин-абый. Столько обещался, обнадеживал, столько ждали его — и в эту ночь!..

Можно представить, как шел он долгие километры со станции через чужие деревни и села, полями и перелесками — спешил в родной дом, к своей Хамиде… И добрался до Укмаса только в поздний час, когда все люди уже спали, ведь летняя ночь короче воробьиного носа, вставать рано, к выгону стада…

Зайнетдин-абый подошел к своему окошку и посветил в него фонариком… Что же увидел он в этот миг? Над постелью Хамиды, лежавшей под одеялом, склонялся какой-то полураздетый мужчина!

Зайнетдин-абый бросился к двери, она оказалась незапертой, промчался через кухню в комнату и сильными ударами свалил незнакомца на пол. Возможно, сгоряча, в приливе ярости, он убил бы его, а вместе с ним и жену, но шум, крики услышала случайно наша мама и, беспокоясь за соседку, а больше за сына, который, полагала, как всегда, ночует у нее, прибежала, наспех одевшись, сюда, повисла у Зайнетдина-абый на руках, умоляя его разобраться во всем спокойно…

Горбоносый, воспользовавшись заминкой, проворно схватил свою одежду в охапку и прыгнул в окно. Это он столкнул на пол горшки с геранью.

Наверно, правда был он в детстве жуликом на ташкентском базаре: хромой, а так ловко сумел смыться, уйти от расплаты!

А Зайнетдин-абый, отдышавшись, приступил к жене с допросом: кто это был, почему вы вдвоем… и все такое…

Хамида-апа обливалась слезами:

— Будь проклят этот человек, Зайнетдин! Верь, меж нами ничего не было… Он приехал делать ревизию в магазине. Не успел закончить — остался ночевать. Пусть земля, раздавшись, проглотит меня, пусть молнией убьет на этом самом месте, — ничего не было, Зайнетдин! Я дремала, он подошел,