Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

футах под нами был луг, заросший лютиками, и речка с деревянным мостиком, а впереди верховье долины поднималось, переходя в естественное плато, в центре которого высился большой амбар, укрытый сверху полимерной пленкой и обнесенный строительными лесами. Неподалеку стояло несколько фургонов и легковушек. Наша дорога нырнула вниз, чтобы пересечь реку, и снова вынырнула наверх, к пункту назначения.

В бытовке с графиками и схемами, развернутыми на столе среди пустых кружек с использованными чайными пакетиками и оберток от шоколадных батончиков, меня познакомили с архитектором Саймоном, бригадиром Висенсом и несколькими субподрядчиками. Мне выдали желтую куртку, каску и тяжелые ботинки, заказанные специально для меня. После стандартных шуток насчет здоровья и техники безопасности мы отправились на экскурсию. Двухсотлетний амбар поражал своими размерами. Внутренние стены были уже возведены. Меня предупредили, чтобы я смотрела под ноги и не спотыкалась об электрокабели, медные трубы и мешки с цементом, и провели по комнатам разной степени готовности. Это сопровождалось неоднократно повторяемым вопросом, могу ли я напрячь воображение, дабы постигнуть всю красоту задуманного. Я могла. Изумительно, повторяла я. Одним концом длинный коридор упирался в залитый солнцем кабинет поэта. В гигантском открытом зале, отведенном под кухню, столовую и гостиную, складывали огромный камин из натурального известняка.

Начались обсуждения. Решающее слово принадлежало Фрэнсису, и хотя он вряд ли хорошо разбирался в технических тонкостях и наверняка мало интересовался ими, ему явно хотелось показать, кто здесь главный. Саймон и Висенс всякий раз ненавязчиво подталкивали своего клиента к правильному или удобному для них выбору. Я оставила их, вышла из амбара и побрела дальше. В живой изгороди была старая калитка, а за ней пологий склон к ручью — вернее, маленькой речке, которая вилась по пышным желто-зеленым лугам. Фрэнсис говорил мне, что они тянутся без всяких заборов и живых изгородей как минимум на целую милю. Джон Клэр, которого расстраивало огораживание земель, возликовал бы при виде таких просторов. Раньше я думала, что Фрэнсис, гордый своим приобретением, преувеличивает его достоинства, но место и впрямь оказалось замечательное. По большинству таких долин проложены шоссе. Этот же уединенный уголок словно завис вне времени — тайна, которую нужно оберегать. Стоя там и невольно восхищаясь, я стала думать о Фрэнсисе по-другому — как о сильном человеке с интересными вкусами, способном распорядиться своей судьбой, направив ее к завидной необычной цели. Многие удовлетворились бы таунхаусом, а он купил участок над этой чудесной заповедной долиной и готовился начать здесь новую жизнь на собственных условиях. Он влиял на людей с помощью особой рассудительной мягкости, причем даже не замечал этого — он просто был логичен и заботлив. Ему казалось само собой разумеющимся, что те, о ком он заботится, должны его слушаться. Я подумала о нем тогда не как о поэте — это отступило на второй план, — а как о том, кто твердо намерен добиться желаемого, и меня охватил легкий испуг с примесью эйфории. В последний раз я испытывала что-то подобное лет в двадцать с небольшим.

Услышав, как он меня зовет, я зашагала обратно по грязной изрытой земле, которую Саймон обещал превратить в широкую лужайку, окаймленную цветочными клумбами. Я и забыла про маслодельню. Она стояла по дальнюю сторону амбара, и Фрэнсис поджидал меня рядом с ней. Это была полуразрушенная постройка из побитого годами камня медового цвета, контрастирующего с более темным кирпичом и брусьями амбара. Высокие двойные двери, в которые коровы когда-то входили парами, прогнили насквозь, а их петли частично вылезли из деревянных косяков. Голубятня на крыше тоже почти развалилась.

Возбуждение Фрэнсиса еще не улеглось.

— Ну как? — крикнул он мне. Я была еще довольно далеко, и он крикнул снова: — Правда, из нее конфетку можно сделать?

Для чего, для кого? Я не спросила. Мы вошли внутрь, и он поводил меня там, не отпуская моего локтя, точно боялся, что я убегу. Смотреть было особенно не на что. Первоначальные стойла для дойки сохранились, но последние хозяева держали здесь только коров мясной породы. Картинно жестикулируя, Фрэнсис изложил свой план. Здесь большой кабинет с дровяной печкой, с этой стороны маленькая спаленка на случай, если заработаешься и захочешь переночевать, удобная ванная прямо на том месте, где мы стоим, это окно расширим, чтобы вид был получше, отдельная уборная вон там слева, кухонный уголок, где можно будет сварить кофе, раковина, холодильник. Идеально, правда? Я сказала, что да, идеально.

Мы провели на участке два часа. Перед отъездом я с удовольствием прогулялась бы по тропинке вниз, к мостику через реку, но Фрэнсис заявил, что впереди еще долгая дорога, а он уже устал. Через три часа мы припарковались перед сплошным ровным рядом светло-серых домов, построенных, как мне показалось, в начале девятнадцатого века. Жилище Фрэнсиса, обставленное со вкусом и набитое книгами, живо напомнило мне дома моих коллег из северного Оксфорда. В гостиной на первом этаже, над непомерно большим камином, был небрежно, чуть криво повешен давний подарок — картина Говарда Ходжкина, не признающая границ между полотном и рамой. Благодаря сносу внутренней стены здесь легко уместились мини-рояль, старинный граммофон с латунной трубой, длинный дубовый столик с кипами книг, журналов и газет, а по обе стороны от него, лицом друг к другу — два огромных мягких дивана. Я прилегла на один из них с чашкой крепкого чая и последним номером «Арете»[52], а Фрэнсис ушел наверх вздремнуть. Неожиданный старт для нашей идиллии, но я не возражала. Это было так чудесно — читать и листать страницы в одиночестве или сбросить туфли, откинуться на мягкий подлокотник и бездумно разглядывать бурые пятна на потолке. В этой серьезной неряшливой комнате я чувствовала себя как дома.

Меня разбудили шаги на лестнице, и я поспешила принять сидячее положение. Вошел Фрэнсис, порозовевший после душа, в свежей белой сорочке и серых фланелевых брюках с четкими стрелками. В руке он держал бокал, а под его подбородком топорщился платок с узором пейсли, скромная примета мужского щегольства, которой я не видела уже много лет и потому невольно улыбнулась. Моя сумка наверху, сказал он, и ванна налита. Он подождет меня здесь, и мы обсудим ужин. Полчаса я нежилась в облачках пара, глядя на очередной пятнистый потолок. Внизу наигрывали знакомую пьеску Сати — неуклюже, с многочисленными паузами и повторами. Я надеялась, что не ради услаждения моего слуха. Новую одежду я не покупала уже давно, и спустилась вниз с легким ощущением неловкости и беззащитности — со мной всегда так бывает, если мне не нравится, как я одета. При виде меня Фрэнсис вскочил со стула, предложил «соорудить» мне коктейль и сообщил, что я прекрасно выгляжу.

— Ты очень любезен, — сказала я. — Негрони, пожалуйста. Так это был ты, на пианино.

Смешивая мне напиток, он признался, что всю жизнь мечтал научиться играть на фортепиано, но начиная лет с двадцати ему постоянно казалось, что время упущено и он уже слишком стар. Полтора года назад, сразу после своего пятидесятилетия, он наконец решился. Полгода назад пришел на первый экзамен. Все ученики собрались перед комнатой, где его принимали, и ждали, когда их вызовут. Они сидели молча на одинаковых стульях, явно купленных оптом по дешевке.

— У меня одного ноги доставали до пола. Все остальные, девочки из той же школы, с косичками, бантиками и белыми ленточками, нервно болтали ногами. А я не мог. Но мы все его сдали! Потом, страшно довольные, мы, как водится, обменялись впечатлениями и рассказами о том, как мы ошиблись в «Братце Жаке» или в гаммах