Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Перед церковью собралось много университетских знакомых — они стояли кучками среди могил, дожидаясь, пока их пустят внутрь. Меня тронуло то, что почти половину пришедших составляли французы. Публика была неверующая, но солидарная в своей готовности претерпеть положенное. Если кто-нибудь из наших друзей-атеистов умирал, не оставив инструкций — а это случалось нередко, — церковный ритуал исполнялся по умолчанию, и совесть живых безбожников оставалась чиста. Мы дружно повторяли хором неправдоподобные слова знакомых гимнов и слушали, как обаятельный священник возглашает о вечном блаженстве в загробной жизни, которую сейчас начинает Марта. Как горячо нам хотелось ему верить! Но даже смотреть на человека, который как будто бы и впрямь искренне считал, что это ждет всех нас, было утешительно. Перси вел себя на удивление хорошо. Он вставал и садился одновременно со всеми остальными, подпевал нам и даже знал кое-какие слова. Они застряли у него в памяти давным-давно и еще не потерялись. Родные Марты попросили четверых из нас выступить перед собравшимися. Я поднялась на резную дубовую кафедру первой и сказала о мужестве покойной, о ее любви к озорным шуткам и блестящих научных достижениях. Пока говорили остальные, в том числе двенадцатилетняя внучка, которая держалась с большим самообладанием, я задумалась о своем.

Всякий раз, когда я попадала на местную железнодорожную станцию по пути к дому Марты, ко мне возвращались трудные воспоминания о Кристофере. Я не испытывала тогдашнего страха и не слишком думала о внезапном невероятном вмешательстве полиции. Я вспоминала тот миг, когда вышла из поезда и впервые увидела одинокого малыша в конце платформы, рядом с красным предупредительным знаком, который запрещал пассажирам спускаться по бетонному пандусу к рельсам. В моей памяти все кругом было гигантским, нависающим над его крохотной фигуркой, когда он стоял спиной ко мне и смотрел на далекое черное пятно туннеля, где исчезла его мать. Он страстно хотел, чтобы к нему вернулась главная любовь его жизни. Ему было невдомек, что она сама чувствует себя потерянной и беспомощной перед лицом своих реальных и воображаемых проблем. Теперь, в церкви, и каждый раз на станции мне отчаянно хотелось утешить брошенного мальчика, привлечь его к себе, обнять и попросить у него прощения. Никто из дружелюбных незнакомцев вокруг не догадывался, что женщина, втиснутая на переднюю скамью перед самым алтарем, оплакивает не Марту, а другую свою утрату — девочку, которая могла бы стать ее лучшей подругой. Сейчас ей было бы двадцать с небольшим, а значит, она только вступила бы на порог своей захватывающей взрослой жизни. Мальчуган на платформе был ее грустным посланцем, ее братом, явившимся, чтобы заставить меня вновь поплатиться за то, что я натворила.

Через два дня после похорон случилось то, что я в своем сумеречном состоянии восприняла как дополнительную кару. Перси обильно обкакался во сне. Больше половины ночи я отмывала его и возилась с постелью. В четыре утра он твердо решил встать, одеться и получить горячий завтрак. Он хотел позвонить кому-то, хотя не мог сообразить, кому. Он настаивал, чтобы мы с ним вышли на прогулку. Ему хотелось того, другого и третьего сразу, отчего он запутался и расстроился. После этого весь его суточный распорядок полетел к чертям, и мой, уже и без того хлипкий, отправился следом. Постепенно установился новый режим. В семь-восемь вечера Перси уже спал, а между двумя и тремя пополуночи просыпался и требовал, чтобы его одели. Однажды я собиралась встать с ним вместе, но нечаянно заснула, и под утро меня разбудили полицейские, которые привели его домой. В другой раз его привели местные волонтеры. За ночь мне удавалось поспать часа два-три, и я все время дремала на ходу, иногда с трудом соображая, что́ из окружающего меня реально. На периферии зрения плавали галлюцинации — предметы, люди, пейзажи. Явь перемежалась обрывками сновидений. Мое сердце часто пропускало удар, затем бухало так, что я невольно хваталась за грудь. Находясь на ногах, я могла совсем отключиться на несколько секунд. Практика показала, что мне легче подчиняться любому требованию Перси. Если он расталкивал меня в три часа ночи и говорил, что хочет гулять, то встать и пойти с ним было меньшим испытанием, чем в пять утра поить чаем поисково-спасательную команду.

Я поступила глупо, возобновив переписку с Фрэнсисом, отправляя ему тоскливые отчеты, которые были одновременно горькими жалобами на судьбу, мольбами о помощи и выплесками отчаяния. Он отвечал с нежным сочувствием. По крайней мере, мы снова общались. Когда он попросил меня договориться о посещении одного частного пансионата в двадцати милях от Хедингтона, я решила, что он неожиданно разжился деньгами, и согласилась. Попросить о помощи Рейчел я не могла, так как ее только что прооперировали. Я послала ей фрукты, цветы и добрые пожелания. Мне было непонятно, что́ происходит с Перси: спускается ли он наконец по склону, или сорвался с обрыва, или просто временно угодил в яму на ровной поверхности. Впрочем, это не имело значения. Главным было держаться. Я находила опору в повседневных обязанностях. Мы все еще ходили вместе за покупками. Я стирала, готовила, убирала комнаты. Мне казалось, что я сумею привыкнуть к новому режиму сна и бодрствования, заданному Перси. Но уже к раннему вечеру я приходила во взвинченное, лихорадочное состояние, заснуть в котором было немыслимо, и мне оставалось только вновь писать Фрэнсису.

Я не могу вспомнить, сколько продолжался этот бредовый период. Мне чудилось, что он растянулся на долгие месяцы, и тут помогли дневники. Записей мало, но даты ясны. Он занял сорок три дня. Все границы размылись — между намерением и памятью о совершенном действии, между выдумкой и знанием, надеждой и обретением, и наконец, как я полагаю, между добром и злом. Наступил день, на который нам назначили визит в пансионат, но Перси наотрез отказался даже приближаться к «еще одной гостинице». Мне не хватило упорства на то, чтобы уговорить или заставить его. Я позвонила туда, чтобы извиниться, и теплый голос регистраторши чуть не довел меня до слез. Когда я сказала Фрэнсису, что мы пропустили встречу, это, похоже, не произвело на него никакого впечатления.

Неделю спустя, примерно в десять вечера, я была на кухне — сидела за откидным пластиковым столиком, который служил нам для чайных и кофейных принадлежностей. Перси спал. Полчаса назад я поднималась наверх проверить его. Теперь я не читала и даже не думала — просто сидела в своем обычном отупении, слишком возбужденная, чтобы ложиться в постель, слишком измотанная, чтобы писать очередной мейл или браться за груду кастрюль и тарелок рядом с раковиной. Если бы я и услышала, как открылась калитка позади дома, то все равно не пошевелилась бы. Мое безразличие было глубоким. Но когда кто-то постучал в стекло задней двери, я вздрогнула, обернулась и увидела в темноте смутные очертания лица. Когда я впустила Фрэнсиса, мы не обнялись. На нем были кожаные перчатки и черная широкополая шляпа, которую он никогда раньше при мне не надевал. Он выглядел нездоровым — бледный с иссиня-зеленоватым оттенком. Возможно, просто небрит. На плече у него висела матерчатая сумка. Это было странно, однако я не удивилась его появлению.

— Что ты делаешь? — глупо спросила я.

— Где он?

— Спит. Куда ты идешь?

— Оставайся здесь.

Я должна была мгновенно понять, куда он идет и что собирается сделать. Но меня одолел ступор, какая-то растительная заторможенность. Прежде чем я сумела двинуться с места, прошло