Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Сестра поддерживала меня как могла. Каждый день мы разговаривали, и она приехала на неделю, чтобы помочь мне освободить дом от вещей Перси — его рубашек, туфель и рабочих инструментов. Я надеялась, что это поможет, но ошиблась. Прошло три месяца. Я бы никогда не подумала, что постоянная тоска и ненависть к себе пробудят во мне такую жажду секса. Вдовий огонь — вот как это называется. Я стала чем-то вроде придонного моллюска, распахивающего свое мягкое нутро перед любой крохой, которую несет течением в его сторону. После нескольких унизительных эпизодов я опять прилепилась к Гарри. Фрэнсис к тому времени уехал в Принстон, чтобы ненадолго подменить одного захворавшего поэта. Гарри явился как-то под вечер с бутылкой вина и приличествующими случаю соболезнованиями. Он был искренне удивлен моим напором, но жизнь научила его многому, а проявленная им покладистость и эмоциональная дистанция между нами полностью меня устраивали. В сексе, формальном как танец, я ненадолго нашла избавление от самой себя. Мы не обсуждали наши прежние проблемы, его хладнокровный уход от меня, мою расчетливую месть. Иногда лучше не оглядываться. Я не спрашивала, кто его теперешняя любовница. Мне не было до этого дела. Мы вернулись к своей шутливой болтовне — сплетни и книги, хотя читала я мало и по большей части слушала или притворялась, что слушаю. Он приходил один-два раза в неделю. Стоило ему уйти, как я забывала о нем и возвращалась в проторенную колею.

Траур искажает восприятие. Линейный ход привычного времени и размеренный быт разодраны на части. Все сколько-нибудь значительные связи ведут к недавнему прошлому, к внезапной пустоте и борьбе с тем, что могло или должно было быть. Все дни похожи друг на друга, что ускоряет их смену, а повторяемость воспоминаний делает их невыносимыми, хотя они упорно продолжают возвращаться. Как брошенную в поток щепку, меня пронесло через Рождество, долгую зиму и холодную весну.

Наконец мой поэт позвонил. Он выполнил свои обязательства в Штатах, приехал в Голландию и хотел бы отдохнуть вместе со мной в Греции. Он назвал остров, и я, замурованная в своей апатии, безучастно согласилась встретиться с ним на пристани в Пирее или прямо на борту парома, который отвезет нас на Аморгос.

Мой паспорт нашелся только после долгих поисков. Греция для меня была просто словом, пунктом договоренности и местом встречи. Я уже бывала там несколько раз и полюбила эту страну, но те поездки не приходили мне на ум. Я разучилась предвкушать удовольствие. Мне лишь хотелось проверить, смогу ли я вынести общество Фрэнсиса Бланди. Узнав о моих планах, Гарри с обычной для него склонностью к двойным стандартам выказал раздражение. Меня это ни капли не тронуло, и я решила не потакать ему, хотя мне ничего не стоило бы остаться дома. Если бы Фрэнсис позвонил и сообщил, что все отменяется, я бы ничуть не расстроилась.

*

Я недооценила Грецию. Когда я катила свой чемоданчик по набережной от такси к парому, тепло, гам и радостная суета раннего туристического сезона, проблески ровной морской синевы между судами у причала и доносящийся откуда-то аромат рыбы, жаренной на оливковом масле, пробудили во мне ту, о ком я уже забыла. Оказаться в других краях! Неправда, что бог путешествий — обманщик, что все свои проблемы ты берешь с собой и никаких перемен ждать не стоит. Меня охватил нежданный и невообразимый восторг: я вырвалась, все начинается заново, мир огромен и разнообразен, а я и мои заботы микроскопически малы. Я буквально вспорхнула по сходням. Фрэнсис ждал меня на борту. Мы мимолетно обнялись. Он выглядел спокойным и здоровым — и как будто стал немного выше. А может, это я усохла. За первые полчаса я узнала от него, что переправа займет восемь часов и он тактично забронировал для нас пару двухместных кают первого класса; что некий американский фонд поддержки искусства выплатил ему крупную сумму в знак признания всех его творческих достижений; что Амбар и маслодельня отремонтированы по высшему разряду, книги заняли места на своих полках, а специи и вино — на своих, постельное белье сложено в огромном стенном шкафу, и сад скоро зацветет; что он еще ни разу не ночевал в новом жилище, но все, кто там бывал, в абсолютном восхищении. Я слушала молча, но пристально наблюдала за ним, когда он говорил, и не могла ни подавить, ни игнорировать легкое пробуждение прежних чувств к нему. Пока мы расхаживали по палубе туда-сюда или останавливались посмотреть на прибывающих пассажиров, я наслаждалась теплом вечернего солнышка на своих голых руках и чувствовала, что с учетом краткости жизни имею право на малую толику земных удовольствий. Довольно я настрадалась. Теперь могу взять что хочу на моих собственных условиях — эта мысль кружила мне голову. Никто не следил за мной, кроме Фрэнсиса, а он был моим соучастником, столь же вероломным. Далекая Англия казалась отсюда холодным царством жестокой морали и лицемерия, а взрастивший меня Оксфорд — его сырой сердцевиной. Паром отправлялся. Когда мы стояли на корме, опираясь на поручни и глядя в открытое море, и наши лица пригревало закатное солнце и ласкал мягкий ветерок, мне стало так хорошо, что я сделала то, чего велела себе не делать — по крайней мере, пока. Я накрыла его руку своей. Он взял ее, мы переплели пальцы и поцеловались.

В судовом ресторанчике нам подали на ужин чуть подогретую тушеную баранину с бамией. Вино — красное, почти черное — имело резкий бодрящий вкус. Фрэнсис предположил, что такое пили древние греки и римляне. Мы обсуждали все подряд: Ирак, болезнь Рейчел, американские университеты, расширение Оксфорда, отличия британской поэзии от американской, блестящие успехи Питера в школе, — но ни разу не подошли близко к смерти Перси и ее последствиям. Мы ни о чем не сговаривались. Беседа просто текла мимо. Эта тема — убийство — была похоронена. Прелесть морского путешествия вытеснила из моей памяти долгие месяцы траура. Фрэнсис снова принялся рассказывать об Амбаре так, будто наша совместная жизнь там — дело решенное. Он привез в маслодельню дубовый письменный стол восемнадцатого века и не сомневался, что мне страшно понравится за ним работать. Он открыл фотографию на телефоне. Модный дизайнер из Суффолка спроектировал для Амбара гигантский кухонный остров из вяза. Это напомнило Фрэнсису, что муж его экономки посадил на краю сада два вяза с особой устойчивостью к болезням. Так, не признаваясь себе в том, что мы делаем, мы законсервировали Перси в его могиле — по крайней мере, на первый взгляд. В последний раз, когда мы с Фрэнсисом виделись, у него на плече была сумка, а в ней молоток, заляпанный кровью. На полу лежал труп. До чего же легко мы согласились к этому не возвращаться! Какое достижение!

Но долго так продолжаться не могло. В какой-то момент мы пожелали друг другу спокойной ночи и без дальнейших дискуссий разошлись по соседним каютам. Как мне это представлялось, мы не были готовы возобновлять свой роман, понимая, сколь чудовищны наши умолчания. Убаюканная плавным движением и гулом моторов, я впервые за много месяцев заснула в считаные минуты. Посреди ночи я очнулась от сна без сновидений. Только услышав автомобильный гудок и чей-то крик, я сообразила, что паром пристал к берегу. Мы прибыли в порт Эгиали вскоре после полуночи. Спустившись по сходням в предрассветном сумраке, мы обнаружили, что нас поджидает человек с запряженной ослом тележкой. Ему велели забрать багаж — наш и четырех других