Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

и септиком, из-за чего строителям пришлось возвращаться и вскрывать пол. Через много лет мою книгу о Джоне Клэре наконец переиздали. Это вдохновило меня, и я взялась пересматривать свои заметки об Эйкенхеде. В конце года мы с Фрэнсисом тихо зарегистрировали брак в Оксфордской ратуше. Я пригласила Рейчел, Фрэнсис — Джейн и Гарри, который воспринял новость на удивление безмятежно. Мы впятером поужинали в ресторане Раймона Блана в Грейт-Милтоне. Об этом ужине я не помню ничего. Джейн говорит, что было весело, и помнит, что вздохнула с облегчением, когда все оплатил Фрэнсис.

К тому времени, как я переехала в усадьбу и вступила во владение маслодельней, нашему браку исполнилось четыре месяца. Фрэнсис считал, что мы должны объединить свои домашние библиотеки. Это был трогательный порыв, но я не сразу победила сомнения. А вдруг мы с ним не уживемся, и мне придется удрать? (И действительно, спустя двенадцать лет, после смерти Фрэнсиса, мне понадобилось снова разбирать книги, чтобы увезти свои в Шотландию. Это оказалось так долго и муторно, что я даже наняла себе в помощь аспиранта.) Идиллия, о которой мы с Фрэнсисом грезили, упорно от нас ускользала. Когда я приехала в мебельном фургоне, шел сильный дождь. Он лил без перерыва недели две — май выдался рекордно сырым. Я неосторожно посетовала на климатические изменения, Фрэнсис тут же завелся, и между нами вспыхнула ссора, которую удалось отчасти загасить бутылкой вина. Из-за дождя в новой крыше Амбара обнаружилось несколько протечек. Фрэнсис долго орал по телефону на невозмутимого Висенса, который уже строил что-то другое в семидесяти милях от нас и твердил, что все сроки «доделок» давно миновали. Архитектор поддержал его. Это привело Фрэнсиса в такое скверное расположение духа, что я от греха подальше сбежала в маслодельню. Как в ней было уютно! Уже только за нее одну мне стоило его полюбить. И крыша там не текла.

Но теперь, когда тишины и покоя вокруг стало хоть отбавляй, на меня нахлынули призраки недавних и отдаленных событий. Они вгоняли меня в паралич. Я сидела за дубовым столом, смотрела поверх него на свою прекрасную студию и слушала заунывный посвист ветра, огибающего угол Амбара. В голове или было пусто, или теснились воспоминания. В них подмешивались обрывки викторианских романов и мой собственный голос с университетских семинаров — сладкий речитатив фальшивого добродушия, которое я пускала в ход для оправдания тупого или нерадивого студента. Теперь у меня хватало досуга на то, чтобы каменеть от старых горестей. Когда появлялся фантомный Перси, больной или здоровый, или ничком у подножия лестницы, источник двух кровавых рек, я выходила из-за стола и ложилась на диван. Однажды, когда я поправила на полке голубого мишку Дианы, меня с младенческим криком навестила она сама, и ее братец Кристофер тоже очутился здесь, на перроне, в своем обычном недоумении. Потом очередной хоррор — Фрэнсис в черной шляпе и с сумкой через плечо стучит в мое окно.

Чтобы отвлечься, я меняла что-нибудь в комнате: передвигала вазу, возилась с кофемашиной, протирала полированные поверхности. Моя давняя страсть к порядку. Но я сочинила себе другой образ: богатой избалованной неженки, привычной к пуховым перинам и уставшей от комфорта, бесталанной бездельницы в летаргической дреме среди мягкой мебели. А Фрэнсис? Прикончив моего мужа, чтобы заполучить меня, он проводил у себя в кабинете по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки — писал эссе о четырех американских поэтах, Джаррелле, Лоуэлле, Хекте и Шварце. Все мужчины. Кого это волновало? Если бы мне хватило энергии и целеустремленности, я написала бы о четырех женщинах. Отсутствие Фрэнсиса, его рассеянность во время наших общих трапез могли бы только подтолкнуть меня к тому, чтобы окунуться в работу. Но этой ленивой немолодой паршивке ничего не стоило убедить себя, что ее соблазнили, предали и бросили, как бледную героиню ричардсоновского романа.

На самом деле все было не так уж плохо. Мой дневник, в отличие от памяти, подсказывает, что мы беседовали допоздна, занимались сексом, я готовила какие-то экзотические блюда. Когда он с головой уходил в свои труды, я помогала ему с перепиской. Следующим летом я начала осваивать ближайшие окрестности — как правило, в одиночку, но иногда с Рейчел или Питером, к тому времени уже долговязым подростком, помешанным на физике с математикой. Когда я ходила одна, мне страшно не хватало Перси, его неизменной доброты и интереса к растениям и живым существам. Заметив что-нибудь любопытное, я обсуждала это с ним в своих мыслях. Бывали случаи, когда, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто меня не видит и не слышит, я садилась на траву и плакала.

В тот первый год в Амбаре я вела в оксфордской летней школе курсы для американских студентов. Они заразили меня своим энтузиазмом, и осенью я наконец взялась за книгу об Эйкенхеде. Ее длинный вступительный раздел я посвятила обзору интеллектуальных и религиозных течений последней четверти семнадцатого века. В связи с этим мне понадобилось проводить немало времени в Лондоне — в Королевском обществе, библиотеке фонда «Уэлком траст» и Британской библиотеке — и в оксфордской Бодлианке. Я неоднократно ночевала у Рейчел и как могла старалась ладить с ее мужем Майклом. Казалось, он не одобряет меня из принципа, хотя я так и не набралась смелости спросить, что это за принцип. Теперь я стала замечать, что каждый раз возвращаюсь в Амбар со все большей охотой. Дома было так хорошо! К той поре мы уже обросли маленькой компанией, тоже обожающей нашу усадьбу. В нее входили, само собой, Джейн и Гарри. Затем Тони с Джоном, ботаник и ветеринар, гей-пара. Романистка Мэри Шелдрейк и ее беспутный муженек Грэм. Позже к ним добавились молодая журналистка Гарриет Гейдж, написавшая о Фрэнсисе лестный очерк, и ее муж Крис, оказавшийся для нас очень полезным по части мелкого ремонта. Были и многие другие, но это ядро практически не менялось. Я ценила их за то, что они такие разные и всегда готовы помочь мне стряпать, стирать или разбирать постельное белье, если им вздумается остаться на ночь.

Появление Гейджей в нашей жизни было связано с одним незначительным происшествием, застрявшим у меня в памяти и повлекшим за собой некоторые последствия для моей личной жизни. Оно касалось стилистики. После шумихи вокруг «Пиршества» прошел год, новообретенная слава Фрэнсиса поблекла, и он начал опасаться за свой статус. Широкая публика забыла о нем, как забывала в свое время о многих других поэтах. Когда к его издателю обратились из «Вэнити фэйр» с просьбой об очерке, Фрэнсис, который никогда не жаловал репортеров, согласился — к общему удивлению, особенно моему. К нам прислали Гарриет. Фрэнсис был твердо намерен вести себя максимально любезно, однако ему не удалось полностью скрыть скептицизм. Хоть он и не признавал этого, у него инстинктивно вызывали сомнения интеллектуальные способности любого, кто не учился в Оксфорде; впрочем, он уважал кембриджских представителей точных наук. Гарриет окончила Ньюкаслский университет. Она знала его стихи, к месту цитировала их и не задавала глупых вопросов. Еще она отличалась красотой и носила милые одежки из благотворительных магазинов. Если у него и забрезжили романтические намерения, она явно была не его поля ягодой. Она держалась с ним вежливо и обходительно, как подобает профессионалу, и в один из следующих визитов сказала мне, что любит своего мужа. После двухчасовой беседы с хозяином и прогулки по саду со мной она уехала, успев заметно расположить к себе Фрэнсиса. Когда интервью вышло, он расположился к ней еще больше. Она выдала ему весь набор: «первый среди равных», «голос, который страна вряд ли заслужила», «глубочайший знаток ущербной, но небезнадежной человеческой природы» и наконец, в последней строке, заветное слово на