Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Владыка Бесчинства[61], а также источник плодородия и изобилия, волшебный садовод, отвечающий за природу и все, что в ней движется и произрастает. Должно быть, это мифический Зеленый Человек, подумала я, с лицом и бородой из листьев. В некоторых инкарнациях изо рта у него выбиваются зеленые побеги. Его резное каменное изображение было около паперти нашей местной церкви, построенной еще во времена саксов. Некоторые ученые видят в этом существе мостик между языческим и христианским мирами.

Позже, когда я помогала на кухне бригаде кейтеринга и варила кофе для оставшихся у камина гостей, мне удалось выкроить минутку-другую, чтобы развернуть свиток и почитать поэму с того места, где мое внимание начало рассеиваться. Бородач достает скрипку. Влюбленные подходят ближе, чтобы послушать его «наигрыш небрежный» со сбивающимся ритмом. Но вдруг ему стало плохо, и когда он сжал голову руками и зашатался, меня осенило. До чего же я была глупа! Когда читаешь, все гораздо яснее, чем когда слушаешь. Роскошное купание близ теснины с низвергающимся из нее потоком — так купались мы с Перси в реке Уай. А зеленый великан — не бог, не символ плодородия и не воплощение всей природы, которую мы варварски губим. Огромный бородач со скрипкой — это Перси. Его недомогание — Альцгеймер. Когда он падает наземь, мы, то бишь Фрэнсис и Вивиен Бланди, приближаемся к нему вплотную, но не ради того, чтобы помочь. Фрэнсис поднимает камень и обеими руками обрушивает его Перси на лоб. Женщина не вмешивается.

Всего каких-нибудь пять лет назад мы сочли бы провальным любой прием, закончившийся раньше полуночи. Мэри и Грэм Шелдрейки отправились в постель сразу после ужина — как недавно сообщила мне Джейн, чтобы укрепить свой зашатавшийся брак. Остальные вернулись к камину пить приготовленный мной кофе. Вечер иссяк. Длинная малопонятная поэма убила его. Прихлебывая из чашек, гости роняли: «блестяще... изумительно, Фрэнсис... просто невероятно». Молчали только мы с Гарри. Он все посматривал в мою сторону. Я хотела крикнуть ему: не сейчас, не здесь! Вместо этого я отвела взгляд. Они с Джейн отбыли следующими, вместе с Крисом и Гарриет. Я встала, чтобы обняться с ними, но провожать их до машины пошел один Фрэнсис. Я тут же слегка пожалела об этом, потому что Гарри выглядел нехорошо. Люди из кейтеринговой фирмы отнесли в свой фургон корзины с посудой и вернулись, чтобы попрощаться и получить чаевые. Мы сидели, зевая и изредка перебрасываясь словечком-другим, потом собрались уходить и Джон с Тони. На сей раз я тоже вышла провожать. Мы с Фрэнсисом посмотрели, как удаляются их задние фонари, потом я отвернулась, но идти домой не спешила. Ясно было, что наедине с ним придется говорить о поэме, а я еще не знала, что мне думать.

Фрэнсис вошел в дом прямо за мной по пятам. Мне повезло: он буркнул «спокойной ночи» и двинулся к своему кабинету. Я помедлила, ожидая, что оттуда раздастся стук клавиш, но ничего не услышала. Тогда я пошла на кухню, свернула и завязала пергамент и пересекла комнату, чтобы потушить камин и собрать грязные кофейные чашки. По привычке взбила подушки. Я уже выключала свет, когда услышала сзади легкий шум и обернулась. Фрэнсис был на кухне, слабо освещенной одной тусклой лампочкой над рабочей поверхностью. Его голова и плечи находились в тени. Нас разделяла приличная дистанция. Стояла тишина. Он ждал, что я заговорю, но я была твердо намерена молчать.

Наконец он сказал:

— Я видел, как ты ее читала.

— Да.

— И?

Я откликнулась не сразу.

— Очень красиво.

— Но?

Меня затащили в разговор, которого мне хотелось избежать. Я ответила со вздохом:

— Это фальшивка. Прекрасная фальшивка.

— Продолжай.

— Ты ничего не знаешь о природе. Не веришь, будто ей что-то угрожает.

— Да?

— Опускать руку в воду, поднимать камень, чтобы показать мне рыбу? Лесные прогулки, пикник на лугу, бутылка вина, непринужденная беседа? Такие и сякие бабочки? Смешно.

Я себя накручивала. Он был спокоен. Когда он ступил чуть ближе, я увидела на свету его лицо.

— Что еще? — спросил он.

Я уже не сдерживалась.

— Если не можешь помалкивать, иди в полицейский участок. Но меня не трогай. Как ты тогда обещал в машине. Помнишь? «Весь риск возьму на себя». И смотри, что вышло в итоге. Ты сам сказал на Аморгосе: если я пойду ко дну, ты пойдешь со мной. А в моей подарочной поэме забыл меня пошантажировать?

Я решила остановиться. Продолжение сулило ссору между злодеями. Я участвовала в преступлении и не хотела, чтобы меня разоблачили. Мотив вряд ли благородный, да и другие темы я не рвалась поднимать. Я была слишком уязвима и не могла доверять себе. Меня мутило от сознания своей вины. Мы уставились друг на друга через комнату. Он стоял, свободно опустив руки, его белая грива, не стриженная в последние три месяца, волной уходила назад над огромным лбом. Он напомнил мне того, кем я восхищалась в Шелдонском театре, — грозную фигуру, пронзающую публику свирепым взглядом. Свет лампочки падал сверху, и его выступающие скулы отбрасывали тени. Губы были слегка поджаты. Я не представляла, что будет дальше.

Он заговорил с грустью:

— Я написал тебе поэму о двух самых важных вещах в твоей жизни — о любви и природе. Всем известно, что я не люблю бродить по лесам и полям. Я не знаю названий цветов, и мне на них чихать. Ты знаешь, что я не умею плавать, никогда не венчался в церкви. Я не люблю пикники. Деревья, тропинки, весь этот мир, кишащий нечеловеческой жизнью, — все это твое, а не мое, так что я взялся его изучать. Ты сама сказала: я домосед. Если я не пишу, то думаю об этом. Или читаю. Вот и все, что я делаю.

Я сказала:

— Ты же сам знаешь, что это чепуха.

— Просто выслушай меня. Чтобы делать то, что делаю я, мне надо быть одному. Я знаю, что уделял тебе слишком мало внимания. Думал как-то исправить это стихами. А насчет климата, хоть он, может, и ни при чем, ты мою точку зрения знаешь. Там, в поэме, точно не я, а стало быть, и не ты. Это не портрет нашего брака, это не обо мне и не о тебе. Это для тебя. Там говорится о твоих заботах и интересах, а не о моих. Это подарок, и больше ничего.

— Это признание. Я не просила, чтобы меня втягивали.

Он отвел глаза. В тишине до нас донесся негодующий крик сыча.

Наконец он сказал:

— Я думаю об этом каждый день. Меня не отпускает то, что я сделал... оно меня мучает, и я не могу помешать ему проникнуть в то, что я пишу. Из-за этого я замкнулся, как ты заметила. Я очень, очень сожалею об этом. Мои слова не дают никакого представления о том, что я чувствую. Меня терзают воспоминания, как им и положено. Всего через несколько месяцев на меня свалились большие деньги. Надо было подождать. Я устроил бы Перси в такое место, которое понравилось бы и ему, и тебе. То, что я сказал на Аморгосе, было отвратительно. Мне следовало извиниться за это давным-давно, но я совершенно забыл о том разговоре. Все, что я могу, — это извиниться теперь. Напрасно ты думаешь, что моя поэма подвергает тебя риску. Там нет ничего такого, на чем можно было бы выстроить обвинение. — Он помолчал несколько секунд. — Я искренне тебя люблю, Вивиен. И мне жаль, что я — если сформулировать это максимально мягко — оказался не слишком хорошим мужем. Тебе придется поверить мне на слово: ты держишь в руках единственный экземпляр поэмы. Надеюсь, что благодаря этому