Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Напишет ли он о нас, посвятит ли нам отдельную главу? Мы встречались украдкой, как оно всегда и бывало, — вполне допускаю, что лишь в таких условиях и могли процветать наши отношения. Мы поддерживали их еще несколько лет, пока он не заболел. Единственный период, когда между нами возникла некоторая напряженность, наступил после ужина в честь моего дня рождения. Тогда у нас с Фрэнсисом все как-то разладилось, и я навещала Гарри в Оксфорде, на его старой квартире в Саммертауне. Всех, включая свои дневники, я предупреждала, что еду к племяннику Питеру в Лондон. Гарри тогда сходил с ума по «Короне» и требовал, чтобы я ему ее показала. Для редактора Фрэнсиса такое желание было логичным. Он наседал на меня. Я отказывалась много раз и в конце концов написала ему жесткое письмо, что-то вроде: «У меня свои планы. Я не желаю это обсуждать и хочу, чтобы ты больше никогда меня об этом не спрашивал». Должно быть, эта записка отправилась на ритуальный костер Джейн.

*

Две недели тому назад архив Киченера в Университете высокогорья и островов уже состоял из одной макулатуры вроде театральных программок, уведомлений о похоронах, писем агентов по торговле недвижимостью и меню торжественных ужинов по случаю вручения литературных премий. В глубине коробок лежит то, что мы натаскали из корзинок для бумажного мусора, с вымаранными именами и датами. Всего в архиве двадцать семь коробок, и теперь любой ученый может убедиться, что там нет ничего полезного, потратив на это две-три недели. При жизни Гарри не пользовался известностью в Шотландии, однако когда-нибудь бландиведы им заинтересуются. Мне жаль памяти о нем, потому что иногда мы хорошо проводили время. Но Джейн твердо решила вытравить ее полностью. Наверняка она видела и кое-какие упоминания обо мне, прежде чем бросить их в огонь. Поразительно, что она не держит на меня зла. Когда я спросила почему, она заявила, что женщины никогда не могли устоять перед Гарри. То ли цепляясь за соломинку, как свойственно жертвам безответной любви, то ли избегая конфликта со мной, она винит только его. Я промолчала. Мы остаемся счастливыми компаньонками в безопасных пределах невысказанного. После того как она откопала в холмах над Смирисари какую-то необычную глину, ее вазы, чайники и тарелки стали пользоваться хорошим спросом по всему Арднамерханскому полуострову.

Она работает в пристройке за домом. Я люблю заходить туда по утрам с чашкой кофе и смотреть, как новый горшок обретает форму, вращаясь в ее чутких мокрых руках. При этом в ее напряженном взгляде светится материнская нежность. Но иногда в кухню доносится яростный вопль: это значит, что ее снова подвела печь. Во время долгих прогулок мы говорим о наших покойных мужьях и о том, что́ мы поняли в замужестве о самих себе. За много лет Джейн выгоняла Гарри трижды, потом начинала скучать и принимала его обратно, хоть и знала, что своих обещаний он не выполнит. В итоге она смирилась с его изменами, чтобы не разрушать семью и не травмировать детей. Она любила его и считала, что без него не проживет. Но когда он умер, обнаружилось, что проживет, и очень даже неплохо, — и тут взял свое ретроспективный гнев. Детей она растила в одиночку, хлопотала по хозяйству, работала в своей студии до глубокой ночи, а Гарри тем временем вел беззаботную холостяцкую жизнь. «Он даже с трудом вспоминал, как их зовут».

Мы обсуждаем ее тридцатипятилетнее замужество так, будто я не имею к этой грустной повести никакого отношения. Это наш важный молчаливый уговор, хотя иногда Джейн грустно замечает: «Конечно, ты знала его почти так же хорошо, как я».

И я отвечаю что-нибудь вроде: «Джейн, да я никогда толком его не знала».

Когда наступает мой черед рассказывать о своем браке, я не могу быть столь же откровенной. Для меня это непозволительная роскошь. Постыдная тайна, связавшая нас с Фрэнсисом, заставила меня пускаться в хитроумные измышления, которые выглядят чуть ли не чересчур правдоподобными. Я отшлифовала свои штампы на загляденье. Как трудно быть женой знаменитости, как жизнь с настоящим творцом похожа на американские горки: то свет, то тьма, то взлет, то падение, — как постепенно подвергалась эрозии моя собственная индивидуальность. И ни слова о моем бездействии в тот вечер, когда Фрэнсис пришел ко мне в дом с сумкой на плече. Ни слова о моей фаустианской сделке — о том, как я вышла замуж за убийцу Перси ради интересной и комфортной жизни. Но мы с Джейн часто говорим о своем детстве, о наших отношениях с родителями, и сходимся в том, что у нас обеих отняли часть жизненного пространства в пользу наших братьев. Эти обсуждения становятся еще более пылкими, когда в них принимает участие Рейчел, приезжающая нас навестить. Джейн не интересует поэзия брата, да и никакая другая тоже. Она злится на себя за то, что извела свое детство на Фрэнсиса и его нужды. Что же до «Короны для Вивиен», то история с ней ее забавляет. Она никогда не спрашивает меня, куда я дела эту поэму. «Такой шум и гам подняли, а ведь мало кто читал даже те его стихи, которые свободно продаются в магазинах!»

Но у нее теплые воспоминания о том приеме на мой день рождения, который теперь по-идиотски именуют Вторым Бессмертным ужином. «Ах, какой это был вечер! Какая славная компания! А ты знала, что Шелдрейки разругались и потом всю ночь успешно восстанавливали отношения? Кто-то из кейтеринга, менеджер или официантка, уронил на пол одну из моих лучших мисок, а потом Джон Бейл рассказал нам, как он оперировал змею, которую задавили на дороге! И Фрэн читал свою поэму. Это тянулось до бесконечности. Я ужасно боялась заснуть, терпела изо всех сил! Нехорошо так говорить, Вивиен, тем более что он написал ее специально для тебя, но ведь неплохо, что эта поэма потерялась, как по-твоему? Уж больно длинная!»

Я не помню ни змеи, ни разбитой миски. Прошло почти шесть лет, и мы с Джейн пережили тогда разные вечера. Память прицельно избирательна. Из несущественных моментов у меня в памяти застряла очередная истерика Фрэнсиса по поводу климата. Все благоразумно молчали, однако спустя годы стало ясно, что он был неправ. Думаю, он это понимал. В «Короне» он опроверг сам себя, хотя никогда не признал бы этого. Он трудился над ней так упорно, что отменил все договоренности и не выезжал из дому три месяца. Я никак не могла встретиться с Гарри и соскучилась по нему. Накануне приема я не поленилась доехать до самого Ледбери: Гарри попросили прочесть в этом городке дневную лекцию о Джоне Мейсфилде, который там родился. Мы провели вместе пару часов в скрипучей спальне над тюдоровским пабом. К моему удивлению, Гарри заявил, что ему «иногда сдается», что он меня любит, вследствие чего он никак не может согласиться написать биографию Фрэнсиса. «Это было бы слишком большим свинством, даже для меня».

Комната над старинным пабом напомнила мне о наших пеших экскурсиях с Перси и гостиницах, где мы обычно останавливались. На обратном пути из Ледбери слезы застили мне глаза. Я съехала в придорожный карман и отдалась своему горю и мукам совести, которых не облегчили минувшие годы. Придя в себя, я посмотрелась в зеркальце над приборной панелью и мельком увидела на заднем сиденье коробку шоколадных конфет, цветы и клин сыра «стилтон» — прикрытие для моей экспедиции на случай, если Фрэнсис спросит о ее цели.