Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин

Он знал, конечно, что это было просто сном, приключением духа, и на грубом физическом плане ничего не произошло: ослица была так же нереальна, как Сартр или Камю. Но его самость, зыбкая, как тени французских гигантов, полностью реализовалась в счастливом миге – и в этой игре светских иллюзий сверкнула на миг высочайшая поэзия экзистенциальной свободы[36].

Но теперь она сделалась просто еще одним пятном в памяти – близким и пульсирующим, но уже плывущим на кладбище форм, где упокоились все вибрации, прошедшие по морю человеческих душ.

Впрочем, годится ли такое сравнение? Можно ли назвать море кладбищем волн? Не всякий поэт решится на такую метафору… И стоит ли в минуту счастья думать про кладбище?

Авраам открыл глаза.

Мир опять изменился – и как!

Вокруг уже не было ни зеленой поляны, ни белой ослицы, ни французских товарищей. Авраам даже не заметил, когда и в какой последовательности они исчезли.

Он стоял в каменистой пустыне. Ее песок был красноватым и мелким; песчинки, поднятые жарким ветром, били в лицо, заставляя щуриться. Вроде был день, но пустыня казалась темной и мрачной – наверно, из-за сумрачного серого неба, в котором то и дело вспыхивали беззвучные молнии.

Над ним нависал пустой трон из полированного базальта, покрытый странными письменами. До него было около ста шагов, но из-за своих размеров он казался совсем близким. Страшно было даже представить того, кто мог отдыхать на этом черноблестящем седалище.

Рядом с троном стоял Нефер со своей лампой на поводке. Он казался совсем маленьким – но виден был отчетливо. Рядом с ним кружился ленивый черно-красный вихрь.

Нефер качнул светильником, и по мирозданию прошла неприятная волна. Аврааму показалось, что мир вокруг подобен отражению в стоячей воде, которую египтянин потревожил своим движением. Волна отозвалась в животе Авраама спазмом – и он понял наконец, что и трон, и пустыня, и даже он сам действительно созданы лампой.

Нефер уже говорил это прежде, и даже повторил несколько раз – но Авраам не верил. Вернее, он просто пропускал эти слова мимо ушей, принимая их за обычное восточное пустословие. Сейчас же истина явилась ему с несомненной ясностью.

– Ты развеселил моего господина, – сказал Нефер. – Он воплотил скрижаль твоего завета, а ты принял его дар, чем развлек его еще сильнее. Теперь твоя пирамида ограблена до основания…

Нефер говорил негромко, но его речь была слышна ясно, словно он стоял рядом.

– Господин отпускает тебя, Авраам.

– Куда?

– Туда, – ответил Нефер, – куда ты с самого начала собирался попасть по совету своих друзей после реализации своей… как это… пиковой самости. Видишь, я уже почти запомнил твое учение. Надеюсь, обретенный тобою непостоянный, но важный смысл, о котором ты столько говорил, сладок твоему сердцу… Господин прощает тебе двуречие и ложь, муж ослицы, ибо видит, что ты не ведал, что говорил. Изыди же с миром…

Темный вихрь рядом с Нефером ожил, расширился, качнулся грозно, и в нем словно бы мелькнуло на миг плоское древнее лицо – но как только Авраам перевел на него взгляд, лампа погасла.

Стало темно. Пустыня исчезла, базальтовый трон тоже… Неба вверху больше не было. Однако Авраам чувствовал свое тело, и почва под ногами по-прежнему была тверда. Он не успел спросить, куда ему идти.

Он попробовал сделать шаг, и это получилось. Второй вышел тоже, а на третьем под ногой оказалась пустота… Он отдернул стопу.

«Так, – подумал он, – стоп. Откуда я сюда пришел? Вообще, в самом начале? Джексон Хайтс? Нет, это был не я, а Джин Уайлдер. А я… Секундочку. Нефер сказал, что я пришел из Забвения. А что он называл Забвением? Там было, кажется, какое-то условие… Или свойство…

Авраам напряг память – и услышал тихий звериный рев.

Он уже чувствовал прежде на своем лице этот зловонный ветер. Он стал вспоминать, когда это было, но образы памяти сразу исчезали – как будто в руках порвалась нить с бисером…

В той стороне, откуда дул ветер, загорелись два тусклых желтых глаза. Авраам увидел крокодилью пасть и когтистые лапы Аммут. Взгляд ее, подобный лунному свету, был бы страшен, если бы не забывался так быстро.

Чудовище шагнуло к нему – и Авраам понял, что могучая древняя сущность сейчас пожрет его, как это уже случилось с ним прежде, и он станет для нее пищей дважды…

Ему сделалось страшно и горько, но величие Аммут было так безмерно, что он заплакал от благодарности за эту великую честь. Тогда Аммут сделала последний шаг, и забвение вернулось.

Приложение 2

Песня о пи́нгвине

«Песня о Пúнгвине» создана Голгофским во время т. н. «реховотской весны», когда он был откомандирован ЦРУ в израильскую лабораторию физика Эпштейна. Голгофский чрезвычайно уютно чувствовал себя в Реховоте (некоторые объясняют это тем, что его настоящая фамилия – Голговскер, но подтвердить или опровергнуть эти слухи мы не можем).

Писатель, несомненно, понимал некоторую двусмысленность своего положения и много думал о судьбах России, отсюда сквозные темы вербовки, измены и отстраненности от мира.

В произведении, вероятно, отражен также поверхностный медитативный опыт автора.

Необычное ударение в слове «пúнгвин» взято у М. Горького: в милитаристской «Песне о Буревестнике», пафосно описывающей ядерный запуск, есть строчка «глупый пúнгвин робко прячет тело жирное в утесах».

Тема «замшелых скал» – очевидная аллюзия на Булгакова и Горького (тему глубоких внутренних параллелей между Голгофским и Булгаковым блестяще рассмотрел Марк Козловицер из Колумбийского университета).

Скалы, конечно, не настоящие. Имеется в виду секция скалолазания «uClimb Rehovot» в спортклубе на ул. Оппенгеймера (десять минут пешком от Sussman building), куда Голгофский иногда ходил. Там есть оборудованная для тренировки стена, имитирующая скальную поверхность.

По воспоминаниям свидетелей, Голгофский подолгу просиживал напротив нее, иногда подкрепляясь бутербродами и чаем – но ни разу не смог подняться по тренажеру выше двух с половиной метров.

Агрессивный пассаж про куратора вызван, вероятно, тем, что кураторы самого Голгофского (как из ЦРУ, так и из ФСБ) перестали выходить с ним на связь – и с трудом вспоминали, кто он такой, когда нашему автору все же удавалось до них дозвониться. Отсюда прорывающийся ресантимент.

Странная моральная тональность «Песни» имеет очевидное объяснение, на которое указал недавно Марк Козловицер. В своем графоманском романе «Возвращение Синей Бороды» Голгофский выражает опасение, что из-за квантовых флуктуаций Вселенной его кураторы из ФСБ могли забыть, что сами благословили его на контакты с ЦРУ, тогда как связи эти остались им известными.

Видимо, отсюда и попытка просигнализировать о своей законопослушности и конформизме. Голгофский наивно думает, что для этого достаточно квасной стихотворной пьески. Увы, Константин Параклетович – не так все просто. Люди