Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

услышит предельно важное. Она потянулась к Прищемихину, солнечный луч запутался в пышных волосах, скользнул по крутому лбу, высветил морщинки у глаз. Женщина смотрела с надеждой, радостно возбужденная, но в глубине серых глаз тлела искра неосознанной тревоги, капризно изогнутые губы дрогнули. Она уже поняла, что услышит недоброе, но готовилась принять его безропотно, как должное: она — мать.

Прищемихин всего этого не уловил, не понял, что за считанные секунды женщина проделала великий путь от добра к злу, от безмятежного счастья к неосознанному горю. С грубоватой прямолинейностью солдата, чуждого ухищрений и витиеватого словоблудия, приготовился выложить все. Разумеется, в общих чертах, не конкретизируя — пусть знает, коль приехала, начала такой разговор.

Хотя пауза продолжалась считанные секунды, Прищемихин недаром был пиротехником и знал цену времени. Он успел все обдумать и даже отшлифовать отдельные фразы и формулировки с тем, чтобы тут же уйти, оставив женщину в раздумье. Он сделал, как любой военнослужащий перед решительным поступком: одернул китель, поправил фуражку, понимая, что все это лишнее, ненужное; неосознанно подражая лейтенанту Градову, свел широкие брови, что преобразило его добродушное лицо. «Она хотела войны — она ее получит! Боже, какой я идиот!»

— Ваш сын, младший сержант Коркин, участвовал во всех боевых операциях нашего взвода. На его счету сотни обезвреженных боеприпасов, он имеет немало благодарностей, неоднократно поощрялся командованием. Вы, конечно, понимаете, что звание младшего сержанта ему дали не за красивые глаза. Он несет службу вместе с нами.

«Что я мелю? При чем тут глаза, пошлость какая! Решил рассказать правду, а пою дифирамбы. Что это со мной происходит?!»

Прищемихин растерянно умолк, обескураженно пожал плечами, а женщина вся светилась, ловила каждое его слово, стараясь ничего не пропустить, благодарно кивала, комкала в маленьких руках что-то пестрое, блестящее, Прищемихин уставился на странный предмет.

— Как я рада! Вы не можете представить, как вы меня обрадовали! У Мишеньки было такое трудное детство. Отец ушел от нас. Вернее, мы от него. Давно. У меня второй муж, а Миша любит отца…

Пестрый предмет челноком сновал из стороны в сторону, замирал, судорожно дергался. Это же зонтик!

«…Отец? Отчим? Она ушла от отца. Что я наговорил? Я наговорил? Я же хотел сказать правду?.. И я сказал правду. Правду!»

— Расскажите о нем, пожалуйста. Подробнее, очень прошу. Очень!

«Бросила отца. Бросила отца. Бросила!»

— Про Михаила все сказано. А вас… Вы…

Прищемихин круто повернулся и пошел, не простившись.

* * *

Все как обычно — машина в пути. Солдаты оживленные, радостные, слушают нехитрые байки Горбача. В кабине рыжий сержант из третьего отделения. Экс-водитель Солёнов, нахохлившись, сидит в кузове, явно ревнует, исподволь отпускает в адрес коллеги ехидные замечания: взяли золотце, скорости правильно воткнуть не умеет…

Зеленые луга, синие речки, голубое небо. Ребристые черепичные крыши в чистеньких городках на непривычный чужой говор — часть вторую неделю занята в учениях с подразделениями братской страны.

Путешествовать всегда интересно. Пиротехники, включая командира, поначалу ахали, щелками фотокамерами. Доценко насмешливо покручивал ус: юнцам в диковинку, а мы кое-что повидали… Но когда приехали в крохотный городишко — зеленый островок с торчащей посредине иглой кирки, — старшина заволновался.

— Хлопцы! Тут же наша дивизия шла, щоб я вмер! Брали этот населенный пункт — аккурат церковь божия посередке. Речка…

— Убедительные приметы, — сказал Юрский. — Сколько таких пунктов штурмовали?

— Этот! Тут у них на площади дот стоял, пулемет проклятущий фланкировал, срезал политрука. Один славянин подполз и противотанковой гранатой…

Ночевали на опушке леса, в палатках. На рассвете взвод подняли по тревоге.

Градов нервничал: на учениях надо выполнить обширную программу — и вдруг боевая операция. Жизнь внесла коррективы: в районе учений обнаружены невзорвавшиеея боеприпасы. Приказано обезвредить их в кратчайший срок, чтобы выполнить основную задачу, — но где взять время?

Градов поделился соображениями с Доценко, старшина комично развел руками:

— На вас, командир, не угодишь. На собраниях ратовали, чтобы учения были как бы боевыми, а теперь, когда подбросили боевую задачу, недовольны.

Но Градову не до шуток.

Рыли котлован саперными лопатками. Верхний слой грунта снимали плоскими штыками. Бойцам помогал Вернер, светловолосый, ладный, голубоглазый солдат Народной Армии ГДР. По-русски он не говорил, держался возле Юрского, а Олег, важничая, шпарил на чистейшем хохдойч[3]. Рослый, плотный, физически сильный, с крупными, поросшими рыжеватым пушком руками, Вернер работал осторожно, но быстро. Экономил движения, действовал сноровисто, умело, чувствовался у солдата немалый опыт.

Горбач, едва увидел немца, спросил:

— Верный, ты пиротехник?

— O, ja![4]

— И я! — обрадовался Горбач. — И все они…

— А ты полагал, что нам прислали акушерку? — спросил Юрский.

— Не. Я так… для разговора.

Немца так и прозвали — Верный. То и дело слышалось: «Верный, подай лопату, Верный, подержи…»

Было необычно шумно. Градов замечаний не делал — рядом стоял сероглазый шатен в фуражке с высокой тульей и серебряными погончиками на френче, обер-лейтенант Петер Раух. Надо бы одернуть болтунов, но Петер отлично владеет русским — неудобно. А солдаты, как нарочно, галдят.

Один Коркин тих и молчалив, строгий выговор комсомольской организации давит тяжелым грузом, Коркин ни с кем не разговаривает, ходит, не поднимая глаз. Сейчас он сметает землю возле стабилизатора небольшой бомбы.

— Верный! — окликнул неутомимый Горбач. — Это твой дедушка на моего бросил?

Градов кусает губы — несносный болтун! Втянет в международные осложнения. Обер-лейтенант Раух смеется, быстро переводит. Вернер надул пухлые щеки, хлопнул по ним ладонями:

— Бух! Бух! Колоссаль! Мой старик на такую подлость не способен, служил в пехоте…

— Я могу подтвердить непричастность его дедушки к данной акции, — твердо выговаривает каждое слово Раух. — Эта авиационная бомба не германского происхождения.

Все расхохотались. Бурочкин подтолкнул Горбача.

— Выходит, это твой дедушка дедушку Вернера бомбанул? Как невежливо…

— Мой дед только бабку бомбил. И то под настроение — воевал шумовкой да поварешкой.

— Как?! Ты же хвастал — танковым батальоном командовал. Орденов коробка…

— Это я так… фантазия. Кашеварил дедка.

Хохот. Вернер смеется, тоненько взвизгивая, белесые ресницы темнеют.

— Ребята! — воскликнул Бычков. — Бомба-то не наша!

Офицеры спустились в котлован. Раух потер темно-зеленый корпус бомбы.

— Мейд ин Ингланд. Английская.

Работа продолжалась, лишних отослали со старшиной откапывать вторую бомбу, обнаруженную метрах в двухстах. Солнце палило нещадно: офицеры — в легких рубашках, солдаты парились в кителях. Тимашук не выдержал, попросил разрешения раздеться. Командир взвода отшутился:

— Почернеешь, Наташа прогонит.

Солдат задвигал скулами, словно перемалывал сухарь.

— Мы с ней не встречаемся. Дала от ворот поворот. Ей нужны чистенькие…

— Постой! А письмо?

— Знали бы вы, что в нем было!

Градов даже лопату выронил. Тимашук ковырял мозоль на ладони.

— Такие пироги, командир.

Бомба лежала на дне неглубокой ямы. Пиротехники стояли