Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Потерял сознание. Очнулся — машина далеко. Резкая боль. Трудно поверить, но придется, не смогут опровергнуть. А дальше, с обидой, со слезой: бросили! Товарищи называется! Хотел крикнуть, позвать, но вовремя спохватился — нельзя отвлекать. Пока добегут, окажут помощь — пройдет время. Время! Если бы кто-то остался помочь, пусть даже один, его отсутствие ослабило бы усилия других, машина ползла бы медленнее. Теперь ясно: несколько минут промедления — и гибель. Фактически он их спас, он, Коркин!..

Действительно, нет худа без добра. Вот почему он не кричал, не звал на помощь! Не о себе думал, о товарищах, о домах и фабрике, о жителях.

Пришлось ползти. Коркин невольно покраснел. Нет, это слишком! Нужна иная формулировка. Полз бы он до завтрашнего дня. Было иначе: он подобрал палку и заковылял. А нога болела, пухла…

Еще раз, шевеля губами, повторил сам себе весь рассказ, обкатал подробности, детали, сопоставил с действительностью. Кое-что уточнил. А когда вспомнил, густо покраснел.

Упал он не в кювет, а у деревянного мостика через высохшую речку. Скатился под мост, в затравевшее русло. Распластался в кустах. Его не заметили. На всякий случай подождал — мало ли что взбредет командиру даже в такой критической ситуации! Потом вылез и огородами заспешил к больнице. Знал, как ее найти, проезжали мимо…

И все-таки следовало разжиться справкой!

13

ПРИЩЕМИХИН ВОЗМУЩАЕТСЯ

Градов склонился над столом. Полированное поле покрывала затертая простыня рабочих чертежей, испещренная пометками, колонками цифр, расчетов. Смахнуть чертежи! Порвать в клочья — все равно ни черта не получается! Бросить, плюнуть на эту затею. Не вышел из него инженер-конструктор, изобретатель — разве плохо быть просто достойным офицером? С порученным делом справляется хорошо, благодарности получает, награды… Смог даже страх преодолеть, а это едва ли не самая лучшая победа из всех одержанных. Бросить, отказаться… От чего? Значит, пусть мучаются солдаты с ИФТом? Тратят силы, время… На значительной глубине ИФТ бессилен, бомбы останутся, приборы их не возьмут. А потом когда-нибудь это отзовется кровью…

Бросить — значит сдаться? Нет! Надо работать, медленно, кропотливо докапываться до ошибок, просчетов, разобраться в их сущности, устранить их и начать все заново. Но трудно будет — голова забита другим, сейчас не до изобретений…

Постучали. На пороге стоял Доценко в стареньком рабочем кителе, без орденских колодок, с цветными полосками, знаками ранений.

— Забрел на огонек. Не прогоните?

— Садитесь, Семен Михайлович. Сейчас чайник поставлю.

— Чаек — хорошо. Если можно, скомандуйте. А это что за машина?

Не хотел рассказывать, но пришлось. Доценко теребил усы.

— В теории я не дуже… Вы мне авиабомбу покажите, мину или снаряд. Это поковырять могу, разберу на шматочки. А чертежи… Вы, командир, на пальцах растолкуйте. А еще лучше, соберемся всем взводом. Колхозом и обсудим.

Пожалуй, Доценко прав. Зачем ломать голову одному? Ребята во взводе толковые. Сообща быстрее. Почему до сих пор он корпел над прибором один?

Градов достал хлеб, колбасу, печенье.

— Давно собираюсь спросить. Почему вы ордена надеваете по праздникам, а нашивки за ранения — всегда? Их же никто не носит.

— Эти полоски — самая высокая награда. Выше Золотой Звезды. Это кровь…

— И все-таки в наше время архаизм. Пережиток…

— А я ношу. Пусть помнят, во что обошлась война.

— Не забудут. Двадцать миллионов потеряли. По всей стране обелиски.

— Могилы. А я живой напоминаю. Живой! — Доценко расправил плечи, стал похож на оживший монумент.

— Есть еще порох в пороховницах, Семен Михайлович?

— А як же! Не дуже богато того пороха. Но есть… И вот что. Вы, командир, не сумуйте из-за хлопцев. Они сами переживают. Разберемся. Собрание в одиннадцать ноль-ноль.

— Помню, — горько вздохнул Градов. Эх, недостаточно твоего пороха, старшина…

* * *

В зале не слышно привычного веселого шума, смеха — пиротехники подавленно молчат. В президиуме Доценко, Гай, Прищемихин, Бычков. В последнем ряду осунувшийся, похудевший Градов. Впереди, отдельно, будто отгороженный невидимой стенкой, сутулится, уронив на колени тяжелые руки, Солёнов.

Доценко встряхнул колокольчик.

— Разрешите начать общее собрание взвода. На повестке один вопрос: чрезвычайное происшествие и состояние дисциплины во взводе. Необходимо обсудить поведение рядового Солёнова. Обстоятельства дела вам известны. Рядовой Солёнов Василий Андреевич во время минувшей боевой операции отнесся к своим обязанностям преступно халатно, пренебрег инструкциями, предусматривающими полную проверку всех машин, механизмов, приборов и оборудования непосредственно перед выездом на задание. В результате чего двигатель спецмашины заглох в самый ответственный момент, когда осуществлялась транспортировка боеприпаса с работающим часовым механизмом. Только самоотверженные, дружные действия личного состава отделения, командир взвода предотвратили катастрофу. Последующая проверка машины в гараже зафиксировала неисправность двигателя, что подтверждается актом комиссии, назначенной командованием. Вина рядового Солёнова доказана полностью. Есть предложение разобрать этот вопиющий факт на сегодняшнем собрании и первым заслушать рядового Солёнова. Возражений, других предложений нет? Солёнов, вам слово.

— Много говорить не стану, да и незачем. Моя вина. Все понимаю и сознаю. Машина новая, понадеялся — не подведет, а вон куда повернуло. Никто другой не повинен, виноват я и жду наказания. Приму его, как справедливое, за свою небрежность и дурость…

— Всё?! Вопросы к Солёнову будут? Кто желает высказаться?

Пиротехники уставились в пол. Капитан Гай заволновался:

— Как же так, товарищи! Произошло самое настоящее ЧП, а вы пассивны и не хотите разобраться и обсудить происшедшее. Ведь из-за головотяпства, безответственного отношения к своим обязанностям Солёнов чуть не отправил вас на тот свет, едва не вызвал катастрофу. Не надо обладать особой фантазией, чтобы представить, что могло произойти в городе. За это следует отдавать под трибунал!

— Надо, — эхом откликнулся Солёнов. — Достоин.

— Кто возьмет слово? — Доценко оглядел притихших пиротехников.

Поднял руку Бычков:

— Есть предложение. Очевидно, судьба Солёнова будет решаться не только на собрании. Предлагаю просить командира взвода дать Солёнову характеристику с учетом всей его службы.

— Вот и проявился твой Сереженька, — шепнул Бурочкину Коркин. — Сейчас припомнит историю с бутылками и окончательно утопит Ваську.

Неприязненно взглянул на Бычкова и Градов.

— Я имею в виду, — продолжал Бычков, — те благодарности и поощрения, которые получал Солёнов за выполнение заданий. Делал он немало, помогал всегда охотно расчетам, грузил и транспортировал боеприпасы. Сколько рейсов сделал с опасным грузом! Работал хорошо, и сбрасывать все это со счетов нельзя. Прошу собрание учесть.

Градов, расстроенный, раздосадованный, взял слово:

— Присоединяюсь к сказанному капитаном. Поражен инертностью комсомольцев. Решается судьба члена коллектива, солдата, товарища, а глубокого анализа существа дела нет. Как командир, отвечающий за взвод, как коммунист, скажу: комсорг сейчас просил собрание