Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

— Газ! Газуй, тебе говорят!

Солёнов пригнулся к рулю, не отрывая взгляда от дороги, стремительно летевшей навстречу. Покосился на командира. Градов решился:

— Да! Заработал часовой механизм. Жми!

— Слушаюсь! Туды его…

Машина помчалась по пустынным улицам, Солёнов что-то горячечно шептал, ругался, то ли молился. Градов смотрел в окно.

— Быстрее, быстрее!

Семьдесят. Восемьдесят. Разомлевшие в густом, жарком, ароматном мареве летнего дня шмели пулями били мимо. В лобовое стекло с лету влепился жук — жирная клякса. Другая.

— Газуй!

Девяносто километров. Солёнов повернулся, офицер сидел как изваяние, едва разлепил полоску губ:

— Быстрее!

Стрелка за красной отметкой дрожит, выгибается, рывками ползет дальше. К чертям собачьим полетела инструкция о транспортировке боеприпасов: согласно инструкции, пиротехники вместе с командиром давно канули в небытие. А они живы, живы вопреки всем законам, допускам, техническим нормам! Живы, существуют и борются, хотя теоретически давно обращены в прах — распылены в пространстве: скорость втрое превысила возможный предел!

Нервы Градова напряжены, чувства обострились, но голова свежа, мозг работает четко. Спасибо, дорога приличная, машина идет ровно, подрагивая на лоскутьях асфальтовых заплат. Но как дела в кузове? Бомба закреплена слабо, кто мог подумать о такой гонке?

Длинное тело бомбы, раскачиваясь, валилось к бортам, грозя расплющить людей в лепешку и вместе с расщепленным дощатым бортом вывалить на шоссе. Солдаты сидели на горячем песке, подпирали бомбу плечами, коленями…

— Хлопчики, держите! Держите! — Доценко лег на дно кузова между бомбой и бортом, тысячекилограммовая туша притиснула старшину к борту, что-то треснуло.

— Лягайте с другого краю! Лягайте!

Четверо солдат упали между бомбой и правым бортом.

Коркин и Бурочкин стояли. Доценко выгнул шею, вспухли веревки вен.

— Падайте на мэне!

Солдаты повалились на старшину, Бурочкин ударил его острым локтем в позвоночник, Доценко вскрикнул:

— От костлявый! Кушай больше!

Машина летела вперед. На поворотах заносило, бомба, массивная, точно морской слон, хрустя раздавленным в пыль песком, валилась на борт. Разгоряченные, мокрые от пота пиротехники отпихивали ее, отжимали от ненадежных дощатых бортов, стискивали с двух сторон.

Скрипел, похрустывал песок, скрежетали, царапая дно, источенные ржавчиной, обломанные перья стабилизатора, остро пахло потом, а в уши настойчиво, методично, размеренно, безжалостно-хладнокровно било: тик-так, тик-так, тик-так.

Ощущали мерное тиканье и в кабине. Сердцем. Кожей. Каждой клеточкой одеревеневшего от напряжения тела.

— Командир! Свернем направо?

— Нельзя. Маршрут утвержден. Зачем менять?

— Здесь ближе. Срежем. Время выгадаем.

— Поздно экспериментировать.

— Разрешите, командир? Я эту дорожку знаю, изучал, когда маршрут прокладывали.

— Ездил?

— Шоферня рассказывала. Местные тут гоняют вовсю.

Стремительно надвигался перекресток, блекло моргало одинокое око светофора-мигалки.

— А, была не была. Давай!

Крутой поворот. Гарь. Белесый шлейф дыма от спаленных протекторов. В кузове солдат едва не раздавило. Бычков схватился за стабилизатор, вцепились остальные, оттянули. Машина стремительно набирала скорость, Солёной и Градов радовались — выиграно четверть часа. Но вскоре они пожалели о принятом решении.

Затрясло. Водитель с трудом удерживал руль, гася скорость. Выщербленная, размытая дождями дорога чернела провалами выбоин: ветры и дожди источили асфальт. Солёнов резко затормозил.

— Ты чего?

— По такой трассе либо по-черепашьи, на первой скорости, либо на всю катушку…

— Завез. Ах, чтоб тебя!..

— Виноват. Не подумал…

— Подумал! Только чем? Осталось десять километров, полдня будем ползти! А часы ведь ходят! Кругом — дома. К стенке тебя за такое!

— Верно, командир. Достоин…

— Почему стоим? — крикнули из кузова. — В чем дело?

— В шляпе! — огрызнулся Солёнов. — Заткнитесь вы там!

— Молчать! — Градов вышел из кабины. — Всем покинуть машину! И ты, горе-водитель, выходи. Сам управлюсь.

Бурочкин перенес ногу через борт. Доценко удержал его.

— Нам не к спеху, командир.

— Отставить митинг! Дорога разбита, ехать чрезвычайно опасно. Немедленно покинуть машину!

— А вы? — звонко крикнул Бурочкин. — Нас высаживаете. Гоните, а сами остаетесь? Не по-товарищески! Кроме того, бомбу держать надо, верно, ребята?

Доценко умоляюще протянул руки к Градову.

— Ходу, Володя, ходу! Припизднимся. Гони, чертяка! — гаркнул старшина на Солёнова.

— Ладно, поехали…

Градов полез в кабину.

Солёнов дал полный газ. На секундомер не смотрел, ощущал растущую скорость всем напряженным телом. Под толстыми скатами гулко лопалась, выстреливала в стороны щебенка, солдаты падали, Бурочкин распластался на бомбе, обхватив ее руками. Машина подпрыгивала на ухабах, проваливалась в рытвины, остатки асфальта сменила булыжная мостовая, стабилизатор заколотил по дну кузова. Солёнов выкручивал рулевое колесо, тесня плечом Градова, лейтенант сжал кулаки, ногти впились в ладони.

— Газуй! Газуй! Газуй!

— Ура! — завопил Солёнов. — Кончилась гадская трасса!

Машина вырвалась на укатанный грейдер. Набирала скорость. Градов сверился с картой: до карьера четыре километра. Солёнов запел. Слух у него отсутствовал, но солдата это не смущало. Он не пел, а кричал неведомую песню, перевирая слова. Ему надо было что-то делать необычное, и он пел. Градов погрозил ему кулаком, Солёнов ответил широкой ухмылкой, потер тупой, как колено, подбородок: сейчас самое главное — довезти и спихнуть в карьер эту сволочь-бомбу, а там хоть трибунал. Жгучая радость теснила его грудь. Еще бы, теперь дело пойдет на лад, все поправится, мало ли что было — за удачу просят, а в удачном исходе теперь сомневаться не приходится.

— Все путем, командир! Ого-го! Порядок!

Резкий скрип-тормозов. Прочерчивая на дорожном полотне прерывистые полосы, машина остановилась у края глубокого рва, перечеркнувшего улицу. Песня оборвалась. Потное, мясистое лицо водителя еще оставалось счастливым, а зеленые глазки будто разом выцвели, в них заплескался ужас.

Градов ничего не сказал, только выразительно, глянул на Солёнова.

Машина развернулась.

Обратную дорогу пиротехники не запомнили, будто и не было сумасшедшей гонки. Этот эпизод выпал из памяти. Впрочем, ничего удивительного — люди попрощались с жизнью. Сколько времени на это ушло? Градов не смотрел на часы, не мог. Солёнов автоматически крутил «баранку», а в кузове солдаты удерживали онемевшими, затекшими руками бомбу, подставляли набитые плечи.

Солдаты окаменели, произошло нереальное. Ожившее, злое сердце бомбы размеренно билось, стучало, как живое существо, попавшее в клетку. Это биение теперь слышали все, оно болью отзывалось в сердцах.

Выехали на перекресток, где так некстати Градов приказал повернуть. Теперь Градов взглянул на перекрестов глазами вышестоящего командира и отчетливо осознал вину за столь безответственный шаг. Да как он посмел изменить маршрут?!

Шоссе покорно ложилось под колеса. Бомба лежала спокойно, дорога хорошая, ровная, прямая, но время, время… Солдаты обессилели, сидели в кузове, цепляясь за бомбу, сжимали ее скользкими от пота ладонями, и казалось, если выпустят — бомба, как живое существо, вырвется, и произойдет катастрофа. Но всему бывает конец — вот и окраина города. Карьер близко…

Внезапно Солёнов затормошил рычаги и кнопки, нажал на стартер: гасла скорость. Машина замедляла ход. Остановилась. Солёнов нажал на стартер.