Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский

Снова и снова нажимал Солёнов на кнопку стартера, но характерного «дышащего» звука работающего двигателя не услышал.

— Мать распрочестная! Мотор сдох!

— Да? — спросил ошеломленный Градов бесцветным, безучастным тоном стороннего наблюдателя.

— Не… заводится. Не могу запустить. Пропали мы! — Солёнов вывалился из кабины, в отчаянии замолотил кулачищами по капоту. Градов хлопнул дверцей.

— Ребята, сюда!

Солдаты высыпались на землю. Доценко слез, кряхтя, держась за ребро борта. Коркин махнул через борт, вскрикнул — подвернулась нога. Острая боль отпустила, но туманное оцепенение, охватившее солдата, едва заработал часовой механизм в бомбе, обволакивающее будто облако, лишившее воли разум, схлынуло, мозг лихорадочно заработал, чувства обострились, голова стала удивительно ясной, свежей.

Пиротехники окружили командира, стояли в полной тишине. Солёнов, облизнув губы, с грохотом закрутил рукоятку.

— Машина не заводится, — сказал Градов. — А рядом… сами видите… — и указал на жилые дома и фабрику.

Солдаты молчали. Солёнов крутил рукоятку.

— Покатим на руках. Все к машине.

— Покатим?! — взвизгнул Коркин, распахнул дверцу кабины, сорвал с креплений карабин, бросился к Солёнову. — Убью, мерзавец! Пристрелю, как собаку!

Коркин передернул затвор, вскинул карабин. Солёнов выронил рукоятку, она зазвенела на асфальте.

Тимашук метнулся к Коркину, ударил снизу вверх по стволу карабина. Пуля, вспоров нагретый воздух, ушла к перистым облакам. Тимашук вырвал у Коркина карабин, замахнулся прикладом. Юрский отшвырнул солдата. Градов протиснулся между ними.

— Смирно! Тимашук, сдать оружие!

Тимашук медлил, зеленые узкие глаза недобро щурились.

Градов расстегнул кобуру. Тимашук криво улыбнулся, отдал карабин Юрскому, тот поспешно разрядил оружие, зажал патроны в горсти.

— Все к машине! К машине! Толкать!

Градов водворил карабин на место. Опомнившийся Коркин с перекошенным ненавистью лицом вместе о остальными принялся толкать машину. Градов сел за руль.

— Вперед!

Солдаты толкали машину, хрипя, задыхаясь, упирались плечами в борта.

— Вперед!

Солдаты работали.

Солёнов поплелся позади, загребая сапогами пыль обочины, волочил по земле кривую железную рукоятку.

* * *

Который час? Какое сегодня число? Месяц? Год? Как его зовут? Где родители? Где он сам? Мыслей и чувств не было. Существовала только машина, ее нужно было толкать. И Бурочкин толкал, шел и толкал. А вокруг была белая слепящая пустота и липкая, давящая тишина.

Странные вещи появлялись и исчезали, растворяясь в желтеющей пустоте, — слепило заходящее солнце. На виске хрипевшего от напряжения Юрского дрожит грязная капля. Почему не скатывается, не стекает? Ах, это родинка! Раньше как будто ее не было. Точно, не было! «Родинка»… Странное слово. Родинка, родина. Страна, где родился. Улица, дом на Неглинной…

Юрский исчез, возник Бычков. Красивые зубы у Бычкова, ровные, белые-белые. И имя красивое. Как его… Как зовут секретаря комсомольского бюро?

Надо толкать, надо толкать… Прочее — лишнее. Но о чем-то помнить нужно. О чем? А, бомба… часовой механизм. Нет, не это главное. Улица. Дома, дома… Фабрика. Кстати, где она. Позади? Здорово! Надо толкать, надо идти и толкать.

Пиротехники упирались плечами, руками в дощатые борта, катили машину. Когда колеса ныряли в выбоину, наваливались всем телом, выталкивали. Шли молча, толкали дружно, слаженно, но думал каждый свое.

Тимашук бесстрастен, абсолютно спокоен. Худшее позади, что может быть хуже? Видела бы Наташа… Юрский, взбудораженный, странно повеселевший: давай, ребята, дружно! Где наша не пропадала? Довезем. Прищемихин глотал слезы. Мать как-нибудь переживет, а отец в своем челюстно-лицевом госпитале? Седой, в синем байковом халате, на жилистом, обтянутом пергаментной кожей горле марлечка. Где-то рядом пыхтел Бычков, подбадривая: «Ничего, ребята, комсомольцы, вперед! Только вперед!» Комсорг должен подавать пример. Бычков бодрился, а страх сжимал сердце мягкой лапой.

Над бортом качалась стриженая макушка. Горбач спотыкался — подгибались ноги, в глазах плескался ужас, Горбач был похож на мальчишку, сжавшегося в кресле зубного врача.

Доценко яростно драл усы, кляня немцев, Солёнова, дочку Ганьку, что поленилась навестить отца, отложив приезд до осени. Опоздает дурища толстопятая! Доценко вытянул шею: где тот клятый карьер? Но увидел только мокрые затылки солдат.

— Нажимайте, хлопчики, разом!

Солёнов шел, прижав кулак к выпуклой груди. Откуда звон? Почему? А, рукоятка… Побьется о булыжники, побьется. Солдат уронил голову на грудь.

А Градову переживать некогда — держал рулевое колесо скользкими от пота руками.

* * *

Бомбу опустили в карьер. Она заскользила по крутому склону. Бурочкин помчался, как заяц, обгоняя товарищей. Пиротехники не пробежали и сотни метров, как грянул оглушительный удар и к небу взметнулся черный фонтан взрыва.

Бурочкин с маху бросился на землю, комья глины забарабанили по худой спине, шмякались куски дерна, градом секли камни. Дымное облако относило ветром. Пиротехники поднялись, потирая ушибы и шишки, покурили и потихоньку побрели к городу. Пиротехническая машина с опущенными бортами, распахнутыми дверцами выглядела покинутой, жалкой. На порожке уныло сидел Солёнов с рукояткой на коленях.

Пиротехники прошли мимо. Потом обернулись и долго смотрели на машину, казавшуюся игрушечной. Внезапно Градов спохватился: кого-то не хватает! Побледнев, пересчитал солдат. Доценко шепнул:

— Младший сержант отсутствует. Не лякайтесь, взрывом не накрыло — отстал, когда машину провожали…

* * *

Коркин лежал на крытом масляной краской топчане, закинув руки за голову. Жестковато, но удобно, и ногу видно. Нога покоилась на подушечке с песком, гипс, застывая, нагревался. Коркин откинул простыню — внушительно. Глухая гипсовая повязка до колена, потеки гипса на брюках. Несчастный случай…

Прошелестела крахмальным халатом медсестра. Коркин болезненно поморщился.

— Не стыдно, молодой человек? А еще военный! — Медсестра прехорошенькая, в другое время Коркин не прочь бы с ней посудачить. — Мужчины вообще не выносят боли, слишком нежные. Неужели еще болит?

— Прошло. Стоило вам появиться…

— Комплименты? Все военные одинаковы. Доктор сказал, что вы можете быть свободны. Поскучайте немножко, вас отвезет санитарная машина. Она скоро вернется, шофер заправляться поехал.

Девушка что-то щебетала, Коркин не слушал. Спасибо, врач не пришел, ехидная рожа! Пальчиками пощупал, дернул на совесть. «Лечение окончено. Растяжение связок». Отрастил бороду под академика!

Дежурный врач накладывать гипс отказался. Коркин настаивал, — такое случается с ним не впервые. Еле уговорил, даже пришлось прикрикнуть:

— Резину тянете, герои в белых халатах? Мы там жизни кладем, а вы копеечный гипс жалеете?

На шум пришел заведующий отделением.

— Уступите, коллега. Больной настаивает. Мы столь многим обязаны товарищу. Взрыв, надеюсь, слышали?

Санитарная машина ехала медленно. Город ожил, улицы заполнились людьми. Все спешат, бегут, женщина тащит тяжелый чемодан.

— Эвакуированные возвращаются! — радостно сообщил шофер. — Большущее спасибо, младший сержант. Помогли. Главное, ГЭС на выходе, через месяц сдаем, а тут…

Справка! Почему не дали справку? Надо было добиться, требовать. «В случае необходимости сообщим по телефону». Телефон телефоном, а бумажка нужна…

Коркин закрыл глаза. Продумать детали, припомнить последовательность событий, чтобы не сбиться.