Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

при помощи линейки. Ведь для того, чтобы определить массу, требуется нечто, массой же обладающее. Для того, чтобы замерить освещенность, требуется прибор, снабженный светочувствительным элементом. Следовательно, установить существование нематериальной души можно лишь при помощи чего-то нематериального, то есть души же. Или, опосредованно, при помощи того самого чувства, догадки, сиюминутного прозрения, которое даже закоренелого атеиста заставляет иногда усомниться и подумать: черт, а ведь, кажется, что-то все-таки есть… И вот, это чувство убеждало Германа, что люди, могилы которых он расчищал, по-прежнему существуют где-то и ждут лишь возможности пробуждения, средствами науки или иными, непостижимыми – быть может, именно теми, в которые верили когда-то сами погребенные.

Глава 16

Сон Табунщикова

Космодром, затерянный посреди пустынной казахской равнины. Жаркий безветренный полдень. «Археобус» – в этом сне он исполняет роль космического корабля – стоит на стартовом столе, окруженный мерцающими на солнце стальными фермами и кабель-мачтами. Площадка затянута облаком испаряющегося азота. Вокруг площадки пески, бледно-желтый такыр, редкие чахлые кустарники.

Облаченный в скафандры экипаж занял свои места на борту. Капитан корабля – Табунщиков Александр Александрович. Штурман – Бортников Юрий Михайлович. Первый пилот – Жеребилов Василий Тарасович. Володе досталась роль второго пилота, Герману – юнги. Бобышев по неизвестным причинам отсутствует. Все охвачены предстартовым волнением. Приборная панель мерцает разноцветными огоньками, по кабине, нагнетаемый кондиционером, гуляет стерильный космический холодок. Руководит запуском конторский завхоз Пастернак, чей хрипловатый голос слышится в наушниках скафандров.

Пастернак. Ключ на старт!

Оператор (гнусавым голосом). Есть ключ на старт!

Пастернак. Протяжка-один!

Оператор. Запись пошла, Сергей Николаевич.

Пастернак. Как самочувствие, ребята?

Табунщиков. Нормально, Николаич. Печень только слегка покалывает после вчерашнего, а так сойдет, скрыпим потихоньку.

Пастернак. Продувка! Ключ на дренаж!

Оператор. Есть ключ на дренаж!

Двигатель «Археобуса» начинает мощно гудеть, набирая тягу. В кабине загорается красная лампочка.

Табунщиков (подозрительно). Второй пилот, что это у вас за стуки в шлемофоне?

Жеребилов. Это у него зубы стучат. Кондиционер бы убавить, зябко.

Табунщиков. Знаю я, какой это кондиционер! Ну-ка, отставить панику, Володька!

Гул нарастает, «Археобус» дрожит, готовясь к отрыву от стартового стола. Из-под колес вырываются дым и всполохи пламени.

Пастернак. Десять! Девять! Восемь! Семь!.. (Внезапно дрогнувшим голосом.) Давайте, ребятушки! Не посрамите там землю русскую! (Слышатся всхлипы, трубное сморкание в платок.)

Табунщиков. Поехали!

Извергнув сноп синеватого пламени, «Археобус» возносится ввысь. Сквозь задние, плохо отмытые оконца виднеются квадратик космодрома, протравленные в полях ниточки грунтовых дорог, казахские городишки Жосалы, Казалы, Тюратам. На крыше деревенского дома сидит молодой пастух Жангельды и лузгает семечки, поглядывая хитрым азиатским глазом на взлетающую ракету. По склонам холмов текут бесконечные бараньи стада, луноликая Гюльназ несет комбайнеру-отцу накрытую полотенцем крынку прохладного кумыса. В траве желтеет банка из-под кильки в томатном соусе, произведенная, судя по оттиску, в 1984 году.

Пастернак (голос чуть слышен и потрескивает в микрофоне). Сброс головного обтекателя!

Табунщиков. Есть сброс, Николаич!

Головной обтекатель слетает с корпуса, открывая передний и боковые иллюминаторы.

Табунщиков. Летим, братцы, летим! (Восторженно.) Выпустить закрылки, Юрок!

Юра (косится на него). А у нас есть закрылки?

Табунщиков (сварливо). А что у нас есть? Ты вообще штурман или где?

Володя (глядя в иллюминатор). Смотрите, вон Франция! Да нет же, вон там, под правым колесом! Я там жил, целых два года.

Все, прильнув к оконцам, смотрят на удаляющуюся Землю. Видны очертания материков, реки и горные хребты, кобальтово-синие океаны с голубыми прожилками подводных течений.

Табунщиков (увидев Северную Америку). Вот оно, логово-то вражиное. Эх, пульнуть бы в них чем-нибудь! Дай-ка отвертку, Володя…

Володя хватает ящик с инструментами и прижимает к себе.

Жеребилов. Я тебе пульну, нехристь! Убьешь кого-нибудь.

Табунщиков. Там хороших людей нет!

Герман. Не надо, дядя Саша! А вдруг вы попадете в последнего американского коммуниста?

Табунщиков. Ладно, будь по-вашему. Пущай живут пока.

Пастернак. Сброс первой ступени!

Табунщиков (рассеянно). Что? А, Юрок, дерни там, чего требуется…

Небесный свод темнеет, над «Археобусом» зачарованно, как в сказке, помигивают звезды. Внезапно корпус корабля сотрясает удар. Что-то ломается и трещит, все приборы гаснут, в кабине наступает полная темнота. Члены экипажа с криками валятся друг на друга.

Табунщиков. Хана, ребята! Кажись, на спутник американский натолкнулись!

Двигатель глохнет, машина застывает в безвоздушном пространстве, с задранными кверху передними колесами. Однако, вглядевшись в окна, все понимают, что пространство это вовсе не безвоздушное. Пробив фанерные небеса, «Археобус» попал в обширный сумрачный зал, напоминающий большую подсобку или закулисное помещение в театре. В двух шагах от дыры, пробитой фургоном, замер человек в костюме ангела, с потрепанными плюшевыми крыльями и проволочным нимбом над головой. Рука его покоится на рычаге большой электрической лампы, вроде прожектора, которую он, очевидно, настраивал за мгновение до удара. Лампа укреплена на массивной раме и направлена вниз, в круглое отверстие, прорезанное в полу (сквозь отверстие виднеется голубоватое свечение Земли). Чуть поодаль стоит письменный стол с горящей керосиновой лампой и кипой исписанных бумаг. За столом, ссутулившись, сидит древнегреческий философ Платон. Это довольно грузный мужчина лет шестидесяти, без бороды, но с узнаваемой лысиной в половину черепа. Одет он по-домашнему – на нем красная фланелевая рубашка в белую клетку, старая и засаленная, и черные суконные брюки на подтяжках. Перед ним дымится большая тарелка с борщом. Принюхавшись, Табунщиков понимает: это правильный борщ, на свиных ребрышках и кислой капусте, с доброй ложкой жирной домашней сметаны. Такой борщ могла приготовить только его теща, несравненная Настасья Федоровна. Дух его, мясной и горячий, тревожит сердце Табунщикова, чудесным образом проникая сквозь задраенные окна «Археобуса». Что-то подсказывает капитану: весь полет был предпринят специально для этого борща.

Платон (вздрогнув от удара). Твою мать! Еще одни!

Уронив ложку в борщ, хватается за телефон, черный, дисковый, настолько древний, что тот почти разваливается у него в руках (трубка кое-как скреплена медной проволокой). Похожий телефон был во сне у Володи.

Платон. Алло! Алло! Это Широков, сороковой квадрат! У нас авария! Да! Принесло тут очередных! Доску несите! Десятку, да! Фанеру еще, листов эдак шесть, и бумаги синей! Синей нет? Черную давай, какая есть! Всё!

Швыряет трубку, но тут же, вспомнив, что она хрупкая, поднимает и, закусив губу, осторожно кладет на место. Археологи меж тем выходят из фургона и ошарашенно разбредаются по залу. Ангел, и без того ошеломленный ударом, при их появлении пятится и, струхнув, убегает за кулисы. По периметру помещение огорожено тяжелыми бархатными завесами вишневого