Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

влечении к мертвым не было ничего патологического. Не было здесь и холодной страсти исследователя – он по-другому, отвлеченно и как-то книжно их любил. С самого начала он проникся к ним глубоким, трепетным уважением: во-первых, по причине их древности, часто непостижимой уму (некоторым погребениям было по пять-шесть тысяч лет), а во-вторых, потому что они так настрадались в своих неолитах и средневековьях (а в том, что они страдали, сомневаться не приходилось – достаточно было увидеть их погребальный инвентарь, все эти жалкие лепные горшки, рассыпа́вшиеся при малейшем ударе, и сточенные до основания ножи, которым до конца находили практическое применение – не от хорошей жизни, конечно). Среди этих людей были современники Чингисхана и Юлия Цезаря, Моисея и Заратустры. Среди них могли быть и его собственные предки. Ведь, обмахивая кисточкой череп какой-нибудь античной красотки, нельзя поручиться, что она не была твоей далекой прабабкой, и что ты, сам того не зная, не носишь в своей крови ее легкомыслие, ее страстность.

Была здесь, несомненно, и доля личного интереса. Ведь когда-нибудь точно так же (думалось Герману) будет лежать в земле его собственный череп и, возможно, кто-нибудь точно так же подержит его в руках. В сущности, он как будто на самого себя смотрел во время расчистки. Смотрел и прислушивался к ощущениям: каково это? удобно ли?

По странному стечению обстоятельств в погребениях ему попадались в основном девочки или женщины. Началось это еще на тех, шестилетней давности раскопках близ границы с Калмыкией, где начальствовал Муромцев. Первым было погребение девочки лет семи, доставшееся ему сразу после татарского всадника. Лежала она в неглубокой яме, с неровными, как бы рваными краями, вырытой, очевидно, наспех, и до того тесной, что работать в ней приходилось вдвое укороченной лопатой. Вид детского погребения тронул Германа, еще не успевшего привыкнуть к таким картинам, но еще больше его тронула находка, сделанная в той могиле. На груди у девочки лежала позеленевшая бронзовая фибула, застежка от платья, истлевшего, судя по возрасту кургана, почти четыре тысячи лет назад. Герман очень живо представил себе это платье, и что-то дрогнуло у него внутри… Эта фибула еще стояла у него перед глазами, когда на следующий день ему попалось еще одно женское погребение, а затем еще и еще. Странное явление, тогда же подмеченное и другими, позднее перешло в явную закономерность. Стоило ему приняться за расчистку костяка, как он обнаруживал, одну за другой, знакомые приметы: отвесный лоб, короткая ключица, широкий и слегка приплюснутый таз… Рядом обычно – характерные атрибуты пола: полированное медное или бронзовое зеркальце, примитивные украшения, вроде костяных или керамических бус, шильце, пряслице, иголки. Так случалось почти всегда, когда погребение было одиночным: другим доставались сплошь всадники да ковбои, а над ним словно тяготело неведомое заклятие. Только он зачехлит свой скальпель, свернет кожаную скрутку с кисточками, перейдет на другую яму, и вот снова – прямой лоб, короткая ключица… Любили они его, что ли? «Невесты твои! Невесты!» – говорили, посмеиваясь, товарищи. Герман хранил невозмутимое молчание. В том, как смерть открывалась ему, принимая по преимуществу женский образ, он видел знак чьего-то высшего расположения к себе и расчищал такие погребения с удвоенным старанием. Острые на язык товарищи и тут не обходились без шуток: они усматривали в этом проявление нежности к «невестам». В каком-то смысле они были правы.

3

Но была, кроме того, и еще одна причина не считать его склонность к этой работе чем-то патологическим. Ведь, по большому счету, она и не была никаким влечением к смерти. Дело в том (откроем наконец эту важную тайну), что Герман не очень-то верил в смерть. Скажем больше: здесь, на просторах этого обширного архипелага, состоящего из тысяч курганов и грунтовых могильников, одновременно раскапываемых повсюду, в этом царстве смерти, где неопытный новичок непременно испытывал оторопь (а затем, попривыкнув, приучался, вместе с другими, насмешками заговаривать свой страх), для него не было мертвых, но были, скорее, спящие – в самом общем значении этого слова, конечно. Иначе говоря, его интерес к погребенным был всего только частным проявлением интереса к людям вообще – чувства, уж во всяком случае не зазорного.

Нет, мы не шутим – Герман и в самом деле воспринимал всех этих скифов и половцев, над которыми он часами гнул спину, забыв о солнечном свете, почти как живых. Именно что почти – разумеется, он был в здравом рассудке. Происходило такое восприятие, во-первых, от его давней и во многом бессознательной веры в душу и ее бессмертие, веры, которую он получил не от родителей (они не были религиозны), а усвоил, в виде некой смутной эссенции, еще в детстве – из книг отцовской библиотеки (где были, помимо прочего, Авиценна, Платон, Махабхарата, Библия и Авеста – туда Герман тоже заглядывал, мало что понимая, конечно, но впитывая саму идею, позднее глубоко пустившую в нем корни). А во-вторых… Иногда, сидя в яме, Герман как будто ощущал присутствие того, чье погребение расчищал. В этом ощущении чужого присутствия не было ничего мистического – по крайней мере, в обыденном понимании этого слова; оно не сопровождалось видениями, голосами или чем-то еще в этом роде, что могло заставить его усомниться в собственной нормальности: только голое ощущение, не более. Но за истинность его Герман мог поручиться – благо, испытывал его не раз. Это было ощущение незримой, чрезвычайно слабо выраженной и потому едва доступной восприятию, но именно жизни, а не тления и распада. Тление, к слову, даже тысячелетия спустя продолжалось: кости, особенно в сырой земле, пахли – примерно так, как пахнет очень мокрый и трухлявый пень. Но вместе с тлением продолжалось и нечто, что Герман определял как летучую, нематериальную форму существования. Здесь, в яме, как будто проходила граница двух миров, и, сидя над погребенным, он не столько верил, сколько именно чувствовал, что эта девочка, этот всадник находятся где-то рядом, по ту сторону этой границы, что они по-настоящему не мертвы.

А еще он был убежден, что во всех прежних попытках на практике доказать или опровергнуть существование души таилась одна незаметная, но принципиальная ошибка. Ведь сделать это пытались при помощи разного рода физических воздействий – взвешиваний, просвечиваний и тому подобного. Для этого использовались приборы, от банальных весов (с их помощью якобы установили вес души – пресловутые двадцать один грамм) до сложнейших аппаратов, специально созданных с этой целью. Но здесь-то и крылся парадокс. Попытки эти были равносильны желанию определить массу предмета посредством термометра, а температуру измерить