Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

неизбежно продолжит нарушаться… Следом надвинулась, как уже вполне настоящая туча, мысль о собственной смерти. Вот он бродит сейчас в тумане, такой, по ощущению, прочный и неотменимо живой, тело у него послушное, молодое, каждая жилка в нем бьется неукротимо, как бы ликуя о своем бессмертии, а что с ним будет потом? И даже не полвека и более спустя (в этом вопросе все обычно заглядывают за горизонт), а, скажем, через год? Через несколько лет? С чего он взял, что непременно доживет до своего Великого похода, а не погибнет прежде каким-нибудь пошлейшим, зауряднейшим образом? Например, поскользнется в ванной или неудачно оступится здесь, на берегу… Подумав об этом, Герман вдруг показался себе ужасно хрупким, и мерзкая, липкая стынь на мгновение стиснула его сердце. Неплохо разбираясь в анатомии, он вообще считал человека чрезвычайно хрупким созданием и удивлялся, как люди тысячами не гибнут от самых ничтожных причин. Истории про заражение крови от укола булавки и смертельное падение с метровой высоты были тому подтверждением. Вероятно (думалось Герману), существует некая сила, которая поминутно удерживает человека от гибели. Сила посматривает на часы и, когда человек исполнит на земле всё, что от него требуется, выдергивает из-под него спасительную подстилку.

Впрочем – есть ли она еще, эта сила? Герман вспомнил свои прежние мысли о бессмертии души, которыми он так гордился и которые считал такими важными и глубокими, ведь они были не плодом отвлеченного размышления, а пришли к нему, когда он работал в человеческих погребениях, то есть имели силу и ценность непосредственного переживания и потому, как он полагал, давали ему большее право судить об этом предмете, чем какому-нибудь схоласту-ученому, взирающему на мир через стекло пробирки. Но сейчас всё виделось ему в мрачном свете, и эти мысли вдруг показались ему собранием жалких, любительских софизмов, ничего не могущих объяснить, а тем более доказать – даже ему самому… Может быть, правы циники и атеисты, утверждающие, что это только древняя нелепая сказка, лишь по их, циников, недосмотру дожившая до наших дней?

Недалеко от реки находилась старица, участок прежнего русла, превратившийся, по мере высыхания, в болото; почти вся ее поверхность заросла камышом, из гущи которого доносилось тихое, протяжное лягушачье пение. Исследуя ее окрестности, Герман набрел на небольшую прямоугольную, явно рукотворную яму, глубиною метра в полтора. Сперва ему показалось, что это шурф, настолько похоже она выглядела, но, подойдя ближе, он убедился, что это просто яма, вроде мусорной, вырытая кем-то для неизвестной надобности; на дне лежала только пара пластиковых бутылок. Осмотрев ее, Герман хотел идти дальше, но увидел, как что-то шевелится внизу, у стенки, среди комьев осыпавшейся земли. Он пригляделся и понял, что это лягушонок: отчаянно дрыгая задними лапками и перебирая передними, тот пытался выбраться на волю. Комизм его действий заключался в том, что при такой значительной глубине ямы прыгал он в лучшем случае сантиметров на двадцать. Подержавшись секунду-другую на покатом краю стенки, он сползал вниз и начинал все сначала. Герман окинул взглядом туманный берег и, убедившись, что никто не может уличить его в таком постыдном занятии, полез вниз.

Стенки ямы были сырыми, и, спускаясь, он весь перемазался в земле. Но еще больше он выпачкался, пытаясь поймать лягушонка. Тот был маленький, не больше мыши, но очень юркий. Проявляя чудеса увертливости, он все время выскальзывал из пальцев и хаотично скакал во всех направлениях. Ни о каком спасении он больше не думал, а если и думал, то исключительно от него, Германа. Несколько раз он падал на спинку, задирая кверху белое влажное брюшко, но тут же переворачивался и возобновлял свои скачки. Наконец, кое-как схватив лягушонка, Герман поспешно высадил его из ямы. Тот, не оглядываясь, немедленно запрыгал в сторону камыша. С минуту Герман наблюдал за ним, а потом посмотрел на себя – куртка его была измазана в грязи – и рассмеялся.

«Ну и пацан же ты, Гера» – подумал он и, чертыхаясь, не без труда выбрался из ямы.

3

Немного погуляв вокруг болота, Герман побрел обратно к реке. Мысли о смерти не покидали его, и он продолжал карабкаться по стенке сомнений, как спасенный только что лягушонок.

Ноги сами вынесли его к шурфу Володи. Тот еще копал, как и Жеребилов с Табунщиковым – с той и другой стороны были отчетливо слышны звуки работы. Володя, увидев Германа, улыбнулся и промокнул рукавом вспотевшее лицо.

– Уже закончил? – спросил он, переводя дух.

– Да, вот без дела хожу.

– А у меня что-то глубоко. Вон, только начинает светлеть.

– Хотите, я вас сменю?

– Нет, мне сегодня хорошо работается. Сейчас передохну немного и продолжу.

Герман сел на траву и некоторое время хранил молчание, собираясь с мыслями.

– Володя, я хотел у вас кое-что спросить… Только я боюсь, что это прозвучит глупо. То есть смешно.

Володя внимательно и даже как будто строго посмотрел на него сквозь очки.

– Что вы все так боитесь показаться смешными? Я давно это замечаю, не по одному тебе. Есть у вашего поколения такая черта. Отчего у нас не так? Вон, Табунщиков не боится, Жеребилов не боится, даже я, хоть и не самый смелый, не боюсь.

– Ну, Табунщиков не пример…

– Почему ты так думаешь? У него под этой маской ёрничанья и юродства, может быть, светлый ум прячется. И даже наверно так. Хотя характер, конечно, скверный… И потом, допустим даже, посмеюсь я над тобой, про себя, а может, и вслух посмеюсь – и что? Тебе не все равно? Охота тебе будет обижаться на такого дурака?

– Да, пожалуй, вы правы. И это действительно не только во мне одном. Наверно, так и всегда было, но в нас как-то особенно обострилось… Я хотел спросить у вас: правда ли, что буддизм отрицает идею бессмертной души?

– И всё? Что же здесь смешного?

– Это как посмотреть. Если бы я так, для общей эрудиции спрашивал, то это было бы не смешно, но я ведь для себя спрашиваю. И потому вроде как смешно. Потому что ни с того ни сего, понимаете? Не знаю, как объяснить… Я слышал, буддисты верят, что душа даже после многих перевоплощений постепенно изнашивается и умирает, уже безвозвратно. И что нирвана – это не вечная жизнь, а наоборот, угасание, добровольный отказ от всей этой долгой мучительной цепи рождений, иначе говоря – более быстрая и легкая смерть. Я почему об этом спрашиваю… Ведь все взаимосвязано. Убеждения, например. Мне кажется, они тоже, как и всё вокруг, живут по закону сообщающихся