Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

После вчерашнего происшествия Бобышев решил больше не испытывать судьбу и утром, оставив команду на шурфах, укатил с Юрой на поиски жилья. Денег было впритык, но он надеялся, по совету Табунщикова, снять дом где-нибудь подешевле, в деревне, а потом восполнить убыток, сэкономив на харчах. Кроме того, это означало, что теперь ему придется урезать команду по части выпивки, но тут уж выбирать не приходилось. Германа, как более опытного, он оставил за старшего. Ему же передал символы своей власти – рейку, мыльницу и блокнот для зарисовки стратиграфии бортов. Засим же, бодро пролопотав что-то в приспущенное окошко, умчался в неизвестность.

2

Шурфы – их было четыре – заложили на более пологом левом берегу. Три находились на возвышении, и только четвертый, володин, у самой воды. Выше по течению располагался Жеребилов, ниже Табунщиков, а в стороне и дальше всех от реки – Герман, который стоял как бы на вершине равнобедренного треугольника.

Герману повезло больше остальных: материк в этой части берега залегал неглубоко. Уже на втором штыке земля начала светлеть, а на четвертом перешла в мягкую, сырую, бежевого цвета глину. Шурф был пустой, как и сто сорок вырытых накануне. До сих пор основную массу их находок составляли бутылочные пробки, осколки современного стекла, гайки, пуговицы, гвозди и тому подобные предметы, которые повсеместно встречаются в полях. Было, впрочем, и кое-что посущественнее: немецкий ботинок времен войны, егерский, толстокожий, с подковками и шипами, на удивление хорошо сохранившийся, старинная штуцерная пуля, по всей видимости турецкая, да еще дня три тому назад Володя нашел пять копеек 1924 года, редкого английского чекана, правда, несколько потертые – вот и все, чем они могли похвастаться за месяц скитаний. Ботинок Бобышев выбросил, а пулю и монету положил в бумажные конверты для находок, на всякий случай сохранив их для отчетности.

Зачистив шурф, Герман аккуратно снял его с четырех сторон, затем вынул рейку и так же неторопливо зарисовал стратиграфию – плавные переходы почти не отличавшихся по цвету слоев. Спешить было некуда: Бобышев и Юра уехали надолго, а больше работы на сегодня не было.

Шурфы располагались недалеко друг от друга, но товарищей Герман не видел: с утра над округой висел махровый туман, полностью скрывший реку и ее окрестности. Дымка была настолько густой, что за отвалом виднелись только узкая полоска травы да куст, на который он повесил свою камуфляжную куртку. В неподвижном воздухе был слышен легкий звонкий шорох, с которым земля слетала с трех невидимых штыковых лопат.

Герман был печален. Утром звонил отец, и этот разговор, нечастый в последнее время – весь поглощенный разъездами, Герман, к своему стыду, забывал звонить, – поверг его в состояние унылой рассеянности, а еще тоски по дому – именно родительскому дому, который он по старой памяти и отчасти из смутной, не до конца изжитой детской привязанности к нему по-прежнему считал своим, больше, чем собственную квартиру. Отец расспросил о делах – тем мнимо-бесстрастным тоном, которому они с матерью выучились с тех пор, как Герман начал ездить в экспедиции. Два слова сказав о себе, он как бы между прочим, откашливаясь и тем маскируя свое волнение, сообщил о смерти Рябчика, их общего домашнего любимца. Рябчиком звали рыжего в белую крапинку кота, которого Герман еще котенком подобрал недалеко от родительской дачи под Турском. Было это одиннадцать лет назад. Котенка приютили, и с того времени Рябчик, названный так отцом, из-за пятнистого окраса, жил то у родителей в квартире, то на даче, куда они перебирались в летние месяцы. Рябчик был добрый кот, задумчивый и созерцательно-спокойный. Он умел поладить даже с соседскими котами на даче, с которыми легко заводил дружбу, без боя уступая право погреться на солнышке в собственном дворе. Там же, на даче, он и погиб: днем родители отлучились в город, а когда вернулись, нашли его, бездыханного, на улице под забором, увы, недостаточно высоким, чтобы удержать его от прогулок за пределами двора. Рябчика, очевидно, загрызли собаки, которым отдельные несознательные дачники позволяли свободно разгуливать по поселку.

– Та́к вот, похоронили Рябца, – рассказывал отец с той скорбной непринужденностью, с которой пожилые люди обычно говорят о смерти. – Мать хотела в обувной коробке, да я тут ящик фанерный приискал, из-под игрушек твоих. С крышкой такой выдвижной, помнишь? Ты не волнуйся, ему там удобно лежится, ящик просторный, крепкий. Я его за сараем прикопал, под вишней. Место хорошее, удобное…

Он особенно напирал на это удобство, как будто оно могло отчасти компенсировать семье утрату, а Рябчику – его безвременную кончину.

Потом в трубке возникла мать и расстроенным голосом подтвердила сказанное. Когда Герман бывал в экспедициях, звонки она доверяла отцу, так как сама не умела долго удерживаться от слез. Вот и сейчас она что-то пробормотала, поцеловала его и быстро вернула трубку мужу. Потом появилась опять, добавила что-то про теплые вещи, снова поцеловала и, уже дрожа и закипая слезами, пропала окончательно. Почему-то оба считали, что сын не будет любить слезливых родителей.

Закончив работу, Герман бесцельно бродил по пустынному берегу. Рябчика было жалко. Хотя со дня его переезда прошел уже немалый срок, к коту он был по-прежнему привязан и иногда заходил к родителям специально для того, чтобы его проведать. Ему было приятно видеть Рыжего (так он сам его называл) на привычном месте – спящим в кресле отца, в пыльном царстве учености и книг, где он и сам был как будто воплощением этой учености, тихим хранителем ее, посвященным в тайны неизреченные, в истины, по их безглагольности, неведомые людям. В существовании этой квартиры, с тремя ее бессменными жильцами и такой же бессменной обстановкой, для Германа всегда было что-то успокоительно-отрадное, а в этом виде кота, спящего в отцовском кресле – как бы образ вечности, этакой скромной, домашней, немного однообразной вечности, созерцание которой, однако, никогда не могло бы ему наскучить.

С мыслей о Рябчике и его смерти он незаметно обратился к мыслям о смерти вообще, к предмету, о котором он часто задумывался в последнее время, благо, с той поры, как он начал ездить на раскопки, у него хватало причин для таких размышлений. Шероховатой пугающей тенью, как тень облака, которого не видишь, но которое неотвратимо нависает над головой, набежала мысль о будущей смерти родителей. Хриплый, старческий голос отца в трубке напомнил Герману, что постоянство, которое он так возлюбил,