Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

– Да что вы, христовенькие, неужто я не понимаю. Я, наоборот, молюсь, чтобы Господь дал хороший урожай, тогда веселее будет нашему крестьянину на нутре.

Но случилась на святой Руси революция, оглупили народ враги её. И даже с махонькой их церквушки, находящейся за дальними сибирскими далями, был сброшен железный крест, который, по преданию, местный кузнец Данила ковал. Лежит крест и плачет, вспоминает, как гоже ему было с высоты глядеть на православный люд, как он молится, как трудится. Так пролежал он цельный день под дождём. Возле церковки стояла вооружённая охрана, и никого не подпускали. А ночью тихо подобралась одна из прихожанок махонькой церквушки, бабушка Татьяна, и тайком утащила крест к себе в избу, глубоко запрятав. И как чуяла бабушка, что искать будут, ибо утром злые вооружённые люди по всем домам устроили обыск. Ох, и тряслась от страха Татьяна, да молитвы её, сердешную, спасли. Ведала прихожанка, что с молитвой только и надобно на белом свете жить, и Господь уберёг её от смерти. Ещё бы чуть-чуть, и нашли бы спрятанный крест, но в этот момент вооружённых злых людей начальство к себе вызвало.

Арестовали батюшку Андрея и увели, по слухам, говорили, что расстреляли его. Шибко жалели его жители деревеньки, время было страшенное…

Лежал себе крест, спрятанный в коровнике под настилом в Татьянином дому и печалился, а как не огорчаться – ведь теперь он даже света белого не видел.

Прошло время, и приспело время помирать бабушке Татьяне, лежит, молитвы читает про себя. А внучок ейный Васятка рядышком сидит на маленьком стульчике и плачет, жалко ему бабулечку свою. Ежели помрёт бабушка, кто ему, заплатанному сироте, хлеба духмяного напечёт? Открыла Татьяна глаза, глядит на внучонка, а сердце вроде бы и останавливается совсем от надсады нутряной. Сына её за то, что заступ за церквушку принял, арестовали, и жену его молодую не пожалели, всех заступников вместе с батюшкой Андреем в телеге увезли неведомо куда. Но случилось так, что бабушка Татьяна оправилась после болезни, а отудбив окончательно, успела вырастить внука Васю до семнадцати годов, и все эти лета, что растила дитя, наказывала ему, чтобы берёг крест. Обычно речь она вела такую:

– Васенька, дитятко! Верю я, что приспеет время, станут церкви по Руси поднимать. Ты не смейся над баушкой, а сохрани крест-то. Я кажинный раз, когда корову дою, слышу, как плачет он, крест-то. Вишь, как забавно выходит, Господь наш в хлеву родился, среди овечек. И крест наш в хлеву под настилом мается, бедненький. Но ведь воскрес Христос, а стало быть, и крест наш воскреснет.

Померла Татьяна, и долго проплакал над её маленькой могилкой внук её Василий. Только теперь в жизнь вступать ему было не боязно, ибо всей крестьянской работе обучен был. Когда Василий доил корову, то и ему стало чудиться, что крест под настилом плачет, в такие моменты он разговаривал с бабушкой, словно та стояла рядышком, на душе его становилось и тоскливо, и радостно, вот такое создание человек.

Трудная, как и у всех, выпала доля внуку Татьяны. Воевал с фашистом, был тяжело ранен, вернулся в деревню, детей четверых с женой подняли, знамо дело, внуки да внучки пошли. И вот вышедший по старости на пенсию дед Василий стал с внуками и правнуками маленькую церквушку строить. Почему махонькую? Да откуда у честного человека деньги возьмутся на большую? Когда всем скопом топориками тесали брёвнышки, дед Василий баял внукам и правнукам своим:

– Долго лежал наш крест в хлеву, пришла пора ему белый свет увидеть…

Чистый наш Ванечка

Сибирский пронизывающий до мозга и костей ветер, разъярившись и властвуя, гулял по окрестностям села Александровка. Накинув на себя дыроватую телогрейку и выскочивиз избы, баба Таня довольно проворно для её лет набрала сосновых полешек.

И спустя час её остывший за ночь дом начал нагреваться.

Сварив себе постного супа из кислой капусты, есть его почему-то не спешила. Уж и кастрюлька с заваренными в ней шиповником и мятой стала тёплой, а она по-прежнему ни к чему не притрагивалась. Зимний короткий день уж правил путь свой к полдню, и только тогда, налив себе черпачок супу, Татьяна Игнатьевна Огородникова отведала своей нехитрой похлёбки. Именно в эту ночь ей вдруг приснился брат Иван…

За колоски зерна был посажен в тюрьму её любимый брат Ваня. А тут вскорости и страшная война с фашистом случилась. Сколько беде ни длиться – и она слабину даёт. Закончилась, слава богу, и эта война, стали возвращаться домой выжившие мужики. С того момента, как брата забрали в тюрьму, от него не было ни одного письма. Отец Игнат Захарович, мама Мария Семёновна и Татьяна, погоревав о сыне и брате, думали, что его уж и в живых-то нет. По той жизни других мыслей в головах у них не имелось.

А Иван Игнатьевич Огородников вернулся к родным солдатом с орденом Красной Звезды и двумя медалями за Отвагу. Оказалось, из тюрьмы в штрафную роту угодил, был трижды ранен, да вот жив остался. На второй год после войны, в День Победы, Иван Игнатьевич, выпив горькой, в сердцах сжёг свои награды в печке. Схватилась Мария Семёновна, да уж поздно было, запричитала, что, мол, ты наделал, сынок. Иван со слезами на глазах отвечал матери:

– Мама, я ведь чудом жив остался, а мужики полегли. Нам перед атакой спирт давали, знали отцы-командиры, что смертушка нас всех ожидает.

Ощерившись, рукавом вытер попадающие на язык солёные слёзы, глянув на мать, на ее ношеную-переношеную одёжу, смягчился:

– Вот ведь, мам, войну какую выиграли, а мы тебе самое что ни на есть простое руно не можем справить, – в их деревне слово «руно» означало одежда. – Ну-ко, сядь на лавку-то со мною, и ты, сестрёнка, присядь.

Обнял родных людей – и отлегло вроде немного от сердца у Ивана. Этого «немного» была всего лишь полушка, но и её хватило, чтобы перевести дух, и он уже заметно отошедшим от окалины голосом тихо говорил:

– Ничего, маманя, встанем потихоньку, ежели через такое горнило прошли…

Татьяна Игнатьевна Огородникова доживала свой век в родном стареньком дому. Родители после войны прожили недолго, убрались друг за дружкой. Колхозная надсада сделала своё дело. Вышла замуж за местного парня, хорошим был её Василий, любил её шибко. И вот ведь и не пил, как остальные, а выпивши, перевернулся на тракторе, и нет мужика. Только одного сына Игоря