Лошадки Тарквинии - Маргерит Дюрас

сказал, что дождется Люди и Жака. Сара прокричала Жаку, чтобы он отвел малыша к отелю и оставил с домработницей, чтобы ребенок поел. Жаку хотелось пойти в горы, но Люди не желал идти прямо сейчас, и Жак остался. Не успели женщины обойти беседку, как примчался ребенок. Он всем телом прижался к Саре.

— Я с тобой.

— Нельзя. Папа сделает для тебя кораблик. — Она прокричала Жаку: — Сделай ему кораблик.

— Иди сюда, — прокричал Жак.

Малыш не двигался. Мужчина спустился из-под навеса, подошел к Саре и взял малыша за руку. Он вновь посмотрел на Сару, дольше обычного, словно подначивая, — Диана заметила этот взгляд, — и увел малыша к Жаку.

Некоторое время они шли вдоль реки, потом по дороге мимо отеля, потом Джина повернула на крутую тропинку в горы. Был почти полдень. Земляничные деревья гудели от пчел и, как всегда в этот час, в воздухе стоял густой аромат цинерарий. Ветер начинал дуть позже, около двух. И дымка в небе, как каждый день, уже развеивалась, это означало, что дождя сегодня не будет. Жара в горах стояла ужасная. Она вставала здесь со всевластной, беспощадной враждебностью.

— Я боюсь пчел, — сказала Сара.

— Ты всего боишься, — сказала Диана.

— Иди следом за мной, — предложила Джина.

Она посторонилась, пропустив Сару.

— Даже солнца можно бояться, — сказала Диана. — А я и не знала.

— На самом деле, — пробормотала Джина, — ему нужна девчонка, совсем молоденькая, которая будет гордиться, что рядом зрелый мужчина. Я-то слишком хорошо его знаю. И не горжусь, даже наоборот. Лет двадцати. И мне будет спокойно.

— Конечно, — сказала Диана. — Тогда-то жизнь и начнется. А прошлое не будет иметь никакого значения. Ты совсем глупая!

Джина, остановившись, повернулась к Диане.

— Я знаю, но не когда говорю о нем. Тут уж нет!

— Наоборот, — сказала Сара, — особенно, когда говоришь о нем.

— Ничего нет хуже замужества, — заявила Диана.

Джина кивнула, погрузившись в мысли.

— Все дело в том, — пробормотала она, — что мне все еще нравится заниматься любовью.

Ни Диана, ни Сара ей не ответили. Джина шла быстро, подруги и прибившаяся к ним коза за нею не успевали.

— Есть ведь какие-то штуки, не знаю, лекарства, которые избавляют от подобных желаний…

Диана расхохоталась. Джина обернулась, даже не улыбнувшись.

— Вам-то смешно, а я знаю, когда мне разонравится заниматься любовью, я наконец-таки успокоюсь.

— Если вопрос только в этом, — сказала Сара, — ты всегда можешь заниматься этим с другими.

— Нет, я никогда не могла изменять. С другими я не могу. И никогда не могла, даже в молодости, еще с первым мужем.

— Да ты шутишь! — воскликнула Сара.

Джина обернулась. Глаза у нее были восхитительные, зеленые, как цинерарии.

— Если тебе нравится только с одним, значит, тебе в принципе это не нравится, — сказала Сара.

— Вот именно, — сказала Диана.

— Да вы просто шлюхи, — ответила Джина.

— Мне и полсотни было бы мало, — сказала Сара.

— Тебе уж наверное, но не Диане, — продолжила Джина.

— Кому мне изменять? — спросила Диана. — Мне тоже кажется, чтобы делать это с другими, нужно сначала понять, что значит делать это долгое время с одним.

Они пришли к заброшенному дому. Джина наведывалась туда третий день, чуть ли не по два раза за сутки.

Родители сапера, по-прежнему в компании бакалейщика, были еще здесь, они ждали в тени возле стены. Перед ними стоял мыльный ящик, куда они сложили останки. Все, что удалось отыскать. Ящик был плотно закрыт. Сверху стояли бутылка вина, стаканы, рядом лежали хлеб, кусок колбасы и апельсины. Старики сидели прямо на земле, бакалейщик — чуть в стороне. Два таможенника не спускали с ящика глаз, в ожидании, когда родители решатся подписать документы о смерти. Они тоже сидели на земле, среди камней, почерневших от взрыва, в тени у другого конца стены. Они мучились от жары, форма оттенка хаки была застегнута на все пуговицы, под мышками виднелись пятна от пота. Из-под фуражек текло ручьями. На ремнях висели старые карабины. Тень от стены была в этот час столь мала, что все сели рядом, напротив ящика из-под мыла.

Старики приехали с гор на противоположном краю долины. Никто их не знал. Как никто не знал и их сына. Он прибыл с Севера, чтобы обезвредить заряды, и не успел побывать в деревне. Единственное, что о нем знали, — ему было двадцать три. А бакалейщика тут знали все. Это был мужчина лет шестидесяти, овдовевший два года назад. Приятель Люди и Джины. С тех пор, как подорвался сапер, точнее, с тех пор, как приехали его родители, большую часть времени, порой даже ночами, бакалейщик проводил возле заброшенного дома со стариками. Так он чувствовал хоть какую-то перемену. Ему больше не нравилось место, где прошла вся его жизнь — медленная, долгая. Во всяком случае, он так говорил.

— Он сорок пять лет ждал какого-то взрыва, — завидев его, сказала Диана, — и взрыв действительно прогремел.

Это был худой, невысокий человек, весивший, вероятно, чуть больше ребенка. Но когда что-то случалось, глаза его загорались. Ему нравилось быть причастным ко всему на свете, пусть даже к горю.

— Всем здравствуйте! — воскликнула Джина.

Все, включая таможенников, приветствовали ее, лишь старуха молчала. Джина обрушилась на таможенников.

— Вы все еще здесь, за своим дурацким занятием?

— Это ж не мы решаем, — ответил один.

— Тупая у них профессия, — сказал бакалейщик. — Хотя они такие же люди, как все. Ничем не хуже.

— Да знаю я, — ответила Джина.

Женщины сели в тени. Все немного подвинулись. Старуха тоже, она отсела ближе к краю стены. Вероятно, она была старше бакалейщика. Руки ее были перепачканы в крови и земле. Два дня и две ночи они шарили среди камней и крапивы возле заброшенного жилища. Теперь все было сделано. Она отдыхала, дремала почти все время. Руки были до сих пор перепачканы, поскольку воды в горах не было, и она не могла их вымыть.

— Я принесу вам сегодня пасту, — сказала Джина. — Нельзя совсем без горячего. Можно заболеть, а болезнь — это не выход.

Старуха улыбнулась и еле слышно проговорила:

— А у вас… есть дети?

— У меня нет, а у нее есть ребенок. — Она указала на Сару.

— Сколько лет? — тихо спросила старуха.

— Четыре года.

— Какое чудо… — сказала женщина.

Все на нее посмотрели. Бакалейщик глядел на нее три дня, как безумный влюбленный.

— Мне с детьми все понятно, — изрек бакалейщик. — Раньше не понимал, а теперь…

Когда приходил покупатель и спрашивал соль, или что-то еще, например, сигары, — он отвечал: «Соли нет. Мне уже давно с солью все ясно!» Или: