На простор - Степан Хусейнович Александрович

И дедок принялся рассказывать про черта, который слепил пана из хлебного мякиша и поставил сушиться под деревом. А тут неподалеку бежала собака. Возьми она да и сожри того пана. Разозлился черт на собаку, схватил ее за хвост и давай раскручивать, чтоб зашвырнуть подальше. А из собаки как посыплются паны... Который упал под березу — стал паном Березовским, который под дуб — Дубовским, который за речку — Зарецким, который под гору — Подгорским.

— А теперь, детки, будем спать,— сказал наконец де­док.— В моих торбах сказок много, всех не перескажешь. Не-ет!..

Назавтра чуть свет проснулся Костик, смотрит — деда нет, только рядом с цепами висят его холщовые торбы.

«Неужели в дедовых торбах и вправду есть сказки?» — подумал мальчик, скоренько вскочил, заглянул в одну, во вторую торбу, а там черствые ломти хлеба, блины... И ни­каких сказок!

В это время за дверью послышался голос, и Костик юркнул обратно под рядно.

— Ну, хозяюшка, спасибо вам за хлеб-соль, за бульбу, кашу и за доброту вашу! — прощался дед с матерью.

Потом отворилась дверь и в гумно вошли дед с дядькой Антосем.

— Попомнишь, человече, мое слово,— говорил дед.— Попомнишь. Соберется гроза... Все приметы к тому: роса сегодня была скудная, нутро у меня ноет...

Когда он стал цеплять на себя свои торбы, Костик вы­сунул голову из-под рядна и спросил:

— Деду, а почему в торбе сказок нет?

***

В тот же день, ближе к вечеру, вдруг грозно загудел лес. Небо нахмурилось, скрылось солнце, смолкло все жи­вое, лишь сердито шумели и шумели деревья.

Раньше обычного вернулся из обхода Михал, велел хлоп­цам пригнать домой корову и овец. Дядька Антось выкатил из-под повети бочку, поставил под стрехой несколько кадушек.

Туча была еще далеко, молний не было видно, но час­тые раскаты грома сотрясали землю и лес. Вдруг расходился ветер, поднял на дороге столб пыли, стайка испуганных во­робьев шмыгнула под стреху гумна.

— А вы, огольцы, чего тут ошиваетесь? — крикнул отец на хлопцев.— Ужинать, мыть ноги и — спать! Только сегодня ложитесь не в гумне, а в хате.

Пока дети ужинали, на дворе потемнело. Молнии то и дело полосовали небо и освещали хату, а удары грома сли­лись в сплошной грохот, который нарастал и приближался с каждой минутой.

Костик с Владиком и Алесем легли на полатях, укрылись рядном. Да разве заснешь, если где-то рядом в лесу бушует гроза! Гром лупил все ближе и ближе, и наконец первые крупные капли дождя забарабанили в окна. Потом совсем близко зеленая стрела молнии вонзилась в лес, и удар грома потряс хату, звоном отозвался в стеклах. Хлопцы со страху прижались друг к дружке.

Когда Костик снова высунул голову, то услышал, что за окном льет как из ведра. Гром грохотал беспрестанно, то удаляясь, то приближаясь. Спустя полчаса раскаты утихли. Под монотонный шум дождя хлопцы начали засы­пать. И вдруг где-то совсем близко ударило так, что хата заходила ходуном и загремел, падая, ухват в углу за печью.

Михал накинул на голову дерюжку, поспешно вышел во двор.

— Ой, как страшно! — шептали с перепугу дети.

— Тихо! Не бойтесь! — присел на край полатей дядька Антось.— Пройдет дождик, все оживет и пойдет в рост в поле и в лесу. Через день-другой сходим на Волчий грудок, а там под елочкой, мой пане, сидят боровички. Они давно уже ждут дождя, им так пить охота. Давно просятся, бедные, на божий свет... Да и супца со свежими грибами давно не было на столе...

Не успел дядька договорить, как яркая вспышка осле­пила глаза, в хате стало хоть иголки собирай, и почти в тот же миг раздался страшный грохот. У Костика заложило уши. Антось вскочил и тоже вышел из хаты. Мать прильнула к окну. Помилуй, господи: не в гумно ли ударило?

— Что там, мама? — допытывался Костик.

— Ничего, сынку! Спи, не бойся,— сказала мать.— Ско­ро туча перейдет...

Немного погодя вернулись Михал с Антосем.

— Ну как? — спросила мать.

— Где-то в лесу хлобыстнуло,— ответил Михал. — В той стороне, за гумном, где старые березы...

Дождь лил всю ночь и все утро. Утих только к полудню.

Бабка Баландиха и голая березка

После той памятной грозовой ночи Костик заболел. Он весь горел, как в огне, по ночам бредил, вскакивал в посте­ли, звал старших.

— Тише, мой сыночек, тише, родненький! — успокаи­вала сына Ганна.— Давай сменю компресс... А может, со­колик, ты отвару выпьешь? Выпей, мой голубок!..

— Так он же, мамочка, такой горький...

— А где ж ты видел, мой сынок, чтоб лекарство было сладкое? Оно всегда горькое...

Как-то утром, едва рассвело, дядька Антось запряг Сивака и привез из Миколаевщины шептуху бабку Баландиху. Она в округе славилась тем, что лечила от всех болезней, начиная от простуды и кончая грыжей, лечила старых и малых, мужчин и женщин.

Это была худенькая, сгорбленная старушка — поговоривали, что ей перевалило уже за сотню. Жила одна в ма­ленькой и такой же ветхой, как она сама, хатенке, собирала в поле и в лесу разные травки. Баландиха никогда не раз­лучалась с огромным мешком, внутри которого были наши­ты отдельные кармашки для трав. Этим мешком миколаевщинские матери стращали своих непослушных чад:

— Тише! Вона Баландиха идет. У нее мешок большой. Не плачь, не то бабка услышит и заберет в мешок.

Когда шептуха вошла в хату, Ганна хлопотала у печи, а Костик, сидя на полатях, пил чай, настоянный на липовом цвете и сухой малине.

Увидев сгорбленную старуху, мальчик проворно юркнул под постилку: он не столько испугался Баландихи, сколько ее мешка...

Бабка присела на скамеечку рядом с Костиком, погла­дила его шершавой ладонью по голове и зашептала без­зубым ртом:

— Далеко-далеко, за морями, за горами, за лесами и лу­гами, куда ворон и косточек не заносил, растет дерево, а из-под того дерева вытекают три ручейка. В одном вода живучая, во втором гаючая, в третьем силу отнимучая...

Баландиха достала из своего мешка маленькую буты­лочку с водою и трижды брызнула Костику на лицо и на грудь:

— Вода гаючая, вода живучая! Гоните хворь на сухой бор!

Бабка изгоняла «перепуг», лила над головою Костика растопленный воск в мисочку с холодной водой, давала ему нюхать какие-то пахучие цветы и