Как я вижу. На берегу озера - Петер Альтенберг

земле. Под солнцем на тощих лугах стояли цветы в своих осенних одеждах, как из серошелковой ваты, и темножелтые compositae на серозеленых стеблях.

Среди мраморнобелого мелкого булыжника росли темные ивы, а вдоль дороги светлокрасные барбарисы — — —.

Впереди был крутой подъем.

Кучер слез и пошел рядом с каретой.

Молодой человек, молодая девушка вышли из кареты — — —.

Она рвала горчанки цвета гелиотропа и привязывала их к цветам.

Он это понял, как знак внимания к нему. Так мало нужно — —. Он сказал: „Как Вы это вчера вечером сказали — — —: „Вы с нами завтра не поедете, Вы останетесь дома, если Вы будете таким — — —“. Затем Вы повернули голову, потому что я отошел от Вас. Вы улыбнулись —— —. Вы улыбнулись, как бы говоря: „Нет, ты поедешь с нами, я опять добрая, но не будь таким глупым, ты мужчина или маленький бебе?! Тебе еще может быть и заплакать — —?!“

Этот способ объясняться, пластически выражать свою душу, был ей непонятен — — —

Она сделалась нервной и сказала: „Оставьте меня в покое и избавьте от своей экзальтации — — —.

Затем она робко, неуверенно сказала: „Как называются эти красные ягоды — —?! Ведь Вы все знаете— — —“.

„Барбарис — —“ ответил он и почувствовал тяжесть свинца в своей душе.

А она: „они красивы — —“.

Это означало: „Видишь ты, я вовсе не такая, я с тобой веду милый разговор — — —!“

Затем она сказала: „Я не могу больше идти, сядем в карету — — —“.

Она дала ему подержать шелковый зонт и посмотрела на него, как бы говоря: „ты злишься —?!“

Утомленное выражение пропало с его лица. Как двадцатилетний юноша потрясал он своей головой и ликовал — — —. Но он был гораздо старше и это прошло — — —.

Сосны в трауре, лиственницы с зеленым флером, сосны в трауре, сосны, сосны, лиственницы — —.

Молодой человек напевал виолончельную партию из Manon; затем затянул нежно как виолончелист из придворной оперы — — —.

На болотистых мокрых лугах росли белые астры и желтоголовки — — —.

Луга, луга, — — —. Кое-где виднелась изгородь вокруг болота — — —.

Вдруг показалось озеро, молочноголубое, mare austriacum — — —.

Все вышли. Купались в озере и обедали на террасе — — —. Поздно вечером поехали обратно. Все взяли пледы.

Молодой человек сидел против нее — — —.

У нее уже не было ликующего смеющегося взгляда. Она была утомлена — — —.

Фонари кареты освещали светлокоричневые прямые как свечи стволы и светло-зеленые ковры — — —.

Казалось, что этим ярким светом разбудили природу — — —. У нее уже не было ликующего, смеющегося взгляда — — —.

Карета ехала медленно осторожно через темный, холодный лес — — —.

Молодой человек думал о тех минутах, когда дама играла с ним как с куклой, собачкой и как-будто хлопала в ладоши и ликовала по поводу своих смелых шалостей — — —.

Его как-бы тянуло к этому золотому веку — —. Это была юность, легкое, веселое счастье — — —.

Но карета медленно ехала через холодный лес, и она потеряла свой ликующий взгляд и была утомлена — — —.

„Пропойте партию виолончели из Manon — — —“ — сказала она.

Он молчал.

Но она чувствовала, что он это пел внутри, громким приятным голосом о первой встрече Des Grieux и Manon, о всем другом и о смерти в чужой стране, где он ее похоронил — — —.

Карета медленно ехала через темный холодный лес —.

Флирт

На ней было платье матово-зеленого цвета алмазных жуков. Она срывала листья розы и давала их есть кавалеру.

„Амброзия — — —“, говорил кавалер.

После она сидела всегда одна. Ее матовозеленое платье отливало фосфорическим светом. Она медленно срывала листья и никому не давала их есть.

Слеза упала на ея платье.

Но никто не сказал: „нектар!“

Прилежание

Она сидела на эспланаде и вышивала желтую материю мохнатой персидской шерстью.

Небо было голубое. Шенберг сверкал и казался прозрачным.

Она вышивала.

Небольшие округлые белые облака плыли по небу. Шенберг сделался белым как мел.

Она вышивала.

Молодой поэт прошел мимо, поклонился — — —.

Все стало серым как свинец, Шенберг исчез.

Она собрала свою желтую работу и ушла.

Небо опять стало голубым, Шенберг сверкал и казался прозрачным.

Она сидела на эспланаде и вышивала желтую материю мохнатой персидской шерстью.

Молодой поэт прошел мимо, поклонился — — —.

Небо сделалось темным и миллион звезд сияли в нем.

Она сидела в своей комнате и вышивала свою желтую материю мохнатой персидской шерстью.

Молодой поэт смотрел на темное небо и на миллион белых звезд.

Покой

Светлой она была, светлой, эта маленькая королева. Как желтое солнце были ее волосы, а ее лицо, как лепесток розы!

„Я боюсь, что я ни в кого не влюблюсь — — —“ — сказала она однажды на эспланаде.

„Почему?! нежно спросил ее господин.

„Я слишком спокойная, я наслаждаюсь летом, как кузнечик, как лебедь на озере. Но вдали, на горизонте есть нарушители покоя. Что они с нами сделают?! Мы вероятно не сумеем больше наслаждаться летом, как кузнечики и лебеди на озере“.

„Добрая, милая — —“, бормотал господин.

„Что Вы сказали?!“

„Ничего — —“.

И она наслаждалась летом, как кузнечик, как лебеди на озере — — —!

Как всегда

Она была совсем маленькой артисткой из летнего театра, с глазами небесного цвета и голодала.

„Я хотела бы сыграть Вам из Jeane Eyre“ сказала она молодому писателю.

„Приходите ко мне“, сказал он.

„О,“ сказала она: „Вы мне разрешаете?!“

Она ему это играла.

Он похвалил ее и привел в счастливое настроение.

Затем он целовал ее, прижимал к себе — — —.

„Бог будь мне защитой“, сказала она и отдала себя в руки судьбы.

Она сохранила свои глаза небесного цвета, голодала и декламировала из Jeane Eyre, своей коронной роли — — —.

Фромон

Это австрийская графиня Эбнер-Эшенбах, сказал о ней молодой человек на эспланаде.

„Из чего это видно?“ спросила дама.

„По благородной душе, которая озаряет весь организм. Тело становится прозрачным, подвижным, как морские