Как я вижу. На берегу озера - Петер Альтенберг

„Может быть грация и есть ничто иное, как материя проникнутая душой!“ сказала дама, „но может быть в этом повинен также учитель гимнастики или танцев?! “

Вечером графиня Эбнер-Эшенбах сидела в малом театре, в ложе-parterre. По обе стороны сидели ее сестры. У одной был коричневый веер, который она держала сложенным у своих губ. У другой был желтый веер, который она держала раскрытым, как увядший кленовый лист.

Молодая девушка сидела между своих сестер и сияла — — —.

В третьем акте Фромон сказал Сидонии, которая лежала на кушетке в белом шелковом капоте: „Кому Вы обязаны своим богатством, мужу или любовнику?!“

„Обоим — — —“ ответила Сидония.

Молодая графиня померкла. Она расплылась вместе с темнокоричневой задней стеной своей ложи, как в сумерки, исчезла, погасла. Сестра слева раскрыла свой коричневый веер как увядший лист каштана. Сестра справа держала свой желтый сложенным у губ.

В последнем акте милая Desiré декламировала: „Я люблю тебя — — — я люблютебя“.

Молодая графиня сидела здесь и сияла — — —.

Коричневый веер и желтый веер лежали сложенными на коленях у сестер.

Идет к концу

Солнечный осенний день — — —. На солнце — тепло, жарко — — в тени холодно

как в погребе. Пахнет увядшими листьями и свежей влажной землей. На прибрежных лучах стоят короткие тонкие цвета гелиотропа Colchicum autumnale.

Коричневые бабочки купаются в лучах солнца — — —.

По белой улице среди темнокоричневых груш едет герцог со своим сыном в открытом экипаже с тигровой шкурой на ногах. Поровнявшись с кладбищем, залитым солнечным светом, они обнажают головы.

Лакей на козлах крестится.

Только жирный кучер сидит неподвижно — — он исполняет служебные обязанности и застывшими глазами смотрит, на белую улицу, залитую солнцем и усыпанную листьями осени — — —.

В саду одной виллы цветут красные и желтые георгины.

На одной скамейке под осенним, солнцем сидит молодая девушка.

Она мечтает: „Будут ли нынче носить бальные платья с круглыми вырезами?!“

Георгины одеты во все цвета — это гармония культуры.

В герцогском саду они стоят густыми группами, красные и желтые, белые и лиловые, розовые и темнокрасные, как бордоское вино и шафран, как горящие в солнечных лучах Альпы и корица — — —

Экипаж въезжает в железные решетчатые ворота с золотыми розетками, лакей соскакивает с козел. Старый герцог и молодой герцог выходят из экипажа. Лакей делает глубокий поклон.

Только жирный кучер сидит неподвижно. Застывшими глазами он смотрит на аллею, залитую солнцем и усыпанную листьями осени — — —. Он исполняет свои служебные обязанности.

Белые березы дрожат. Над головой кричат вороны „краа — — краа!“

Георгины отливают всеми цветами. Светлые блестят как масло, темные как бархат.

Знатные дворяне и владельцы вилл! Вы еще сидите в садах под осенним солнцем и разъезжаете в каретах по проселочным дорогам — — —!

Вы еще можете упиваться золотыми лучами последних осенних дней, вы, георгины и вороны — — — краа!

Осенний вечер

Волны тихо плещут у прибрежных скал — — —.

Красивый отель на берегу озера спит долгим осенним сном, зимним сном. Белые ставни закрыты. Зеленая аллея стала желтой и прозрачной — — —.

Где девушка? Где влюбленный юноша?! Где „грек“?! Где Маргарита и Розита и господин Бергман с кривыми ножками?!

Где девочка-рыболов с каштановыми волосами?! Где американец и русская дама?! Где эта дама с ее „семейным счастьем“ ?!

Осень их развеяла как желтые листья в парке королевы — — —!

Волны тихо плещут у прибрежных скал — — —. И все 38 лебедей отдыхают, сбившись в круг, на темной зеркальной поверхности вод — — —“.

Иногда они кричат навстречу ночи: „Иррра, иррра — — —“.

Летними ночами они нежно пели: иррра, иррра — — —“.

Они также знают, что конец пришел сезону — — — иррра!

At home

Широкая улица Грильпарцера залита осенним солнцем. Яркие лучи играют на желтых стенах домов и на зеркальной глади окон. Деревянная мостовая напоминает твердый грунт лесных дорог.

В душной передней вяло топчутся люди в молочноголубых блузах. Наверху во втором этаже двери открыты настежь. Пахнет краской от дверей и кофе для прислуги.

Среди полного беспорядка в доме прислуга спокойно сидит на гнутых скамейках и ровно в пять часов пьет Яузенское кофе из толстых белых чашек.

И если от всего хозяйства когда-нибудь останутся покрытые пеплом обломки, то из-под них будет тихо подниматься кверху светлокоричневое маленькое облако дыма от кофе для прислуги.

Прислуга! С глубокой ненавистью в душе она оставляет весною город и с бессмысленной надеждой бежит в леса и горы — — —.

И с такою же ненавистью в душе она осенью покидает жалкие поля и с бессмысленной надеждой бежит в темницы города —.

Квартира спит, одетая в серые ковры и зеленый органтик, неумытая, непричесанная, спит тяжелым сном, опьяненная нафталином.

В октябре вдруг раскрываются белые ставни.

Хозяйка осматривает сонную квартиру враждебными глазами: „Тебя нужно разбудить, сибаритка, для новой уютной жизни — — —?!“

На всякий случай она обвязывает голову красным шелковым платком — — —.

Маргарита сидит в своей маленькой-комнатке с ее холодным октябрьским воздухом, темнокоричневыми коврами в золотых хризантемах и пыльной светло-коричневой изразцовой печью с золотыми линиями.

На ее лице лежат краски деревенского воздуха. Золотым ножичком она чистит изенбартскую грушу и кладет влажные сочные пластинки на белую тарелочку. Затем она их одну за другой кладет в рот, дает им растаять и устраивает благородную тихую оргию для своих вкусовых нервов.

А вокруг нее гремит бой.

Двери хлопают, скрипят, летают серые знамена, „молочноголубой“ полк, готовый на смертный бой с топотом занимает позиции — — —.

„Не сотрите краски с дверей — —“, кричит фельдмаршал в красном шелковом шлеме и, как говорят, бывает „везде и нигде“ — — —.

Необыкновенно тихо и спокойно сидит милое молодое создание в своей комнатке с ее холодным октябрьским воздухом, темнокоричневыми коврами в золотых хризантемах и пыльной светлокоричневой изразцовой печью с золотыми линиями.

Груша с белой тарелочки исчезла — — —. Молодая девушка медленно поднимается идет к окну, опирается локтями и кладет голову на руки — — —.

Сумерки.

На огромной коричневой стене дома видны яркоосвещенныя окна.

Белозеленый свет от ауеровской горелки, золотистожелтый от маленьких электрических рожков,