Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

приняла участия в общей уборке дома, заявив, что она и так спасла его от пожара и дальнейшего разграбления. Прадед Вульф только качал головой, стараясь не встречаться глазами с дочерью, которую, как он сам полагал, принес в жертву. Конечно, Бог спас ее, как когда-то Исаака, но кто знает, что чувствовал Авраам, чуть было не убивший сына? Прадед Вульф считал, что это было мучительное чувство вины, потому что и сам до конца жизни не мог избавиться от тяжелых воспоминаний о собственном предательстве. Он укрепился в этой мысли, когда не обнаружил в сарае своих тщательно выращиваемых каплунов и решил, что они заменили собой жертвенного козла…

Почитаемые прадедом Вульфом Мишна и Гемара трактовали поступок праотца Авраама иначе, и прадед это знал. Что было бы, думал он иногда, невидящим взглядом уставившись в молитвенник, если бы Авраам не подчинился приказу убить сына? Может быть, все сложилось бы по-другому, откажись Авраам от такого доказательства верности Всевышнему… Зачем Богу кровь Исаака? А может быть, Он хотел, чтобы Авраам, наоборот, доказал, что он не слепой раб? Да, тогда все могло бы сложиться по-другому…

Чтобы не прослыть сумасшедшим безбожником, прадед Вульф не делился такими мыслями ни с кем. Но в конце концов согласился выдать Лизу замуж за красавчика Абрама – и даже дал ей в приданое целых триста рублей. Согласился именно потому, что чувствовал себя виноватым. Виноватым и перед ней, и перед прабабкой, хотя, видит Бог, у него никогда и в мыслях не было ничего такого, о чем кричала тогда, во время погрома, его жена. Вот чтобы больше не разбираться в своих сложных чувствах, он и согласился на эту свадьбу.

Красавчик Абрам был в каком-то смысле еще и счастливчиком. По крайней мере, вся его бедная многочисленная родня была убеждена, что тут не обошлось без колдовства. Ничем другим невозможно было объяснить, что именно ему досталась самая богатая в городке невеста. Правда, поговаривали, будто характер у Лизы такой, что ее собственный отец был счастлив избавиться от нее и с радостью дал бы Абраму не триста, а все пятьсот рублей, если бы тот стал настаивать на увеличении приданого. Абрам, не имея никакого образования, кроме нескольких классов местного хедера, любил читать, но был напрочь лишен коммерческой жилки да и вообще умения зарабатывать, и к тому же испытывал непреодолимое отвращение к деньгам. Родня – как его собственная, так и Лизина, считала моего деда изрядным лентяем, каким, подозреваю, он и был на самом деле.

Молодые очень быстро потратили эти триста рублей. Как потом говорила Лиза, они прокатали их на тройках. Впрочем, она была счастлива: лишний раз подтвердилось ее убеждение в том, что этот мир создан специально для того, чтобы она могла получить все, что пожелает. Удивительно, но с каждым годом ее уверенность в этом не уменьшалась, а только росла. Некоторое время спустя Лиза родила сына, и это тоже было еще одним подтверждением ее правоты. А в мире между тем творилось несусветное: началась мировая война, потом грянула революция, потом пришли большевики… Винивший себя во всех грехах прадед Вульф на самом деле был виноват только в одном: он забыл объяснить своей любимице, что жизнь тяжела, опасна и непредсказуема. Поэтому Лиза продолжала жить счастливо – так, как привыкла жить в отцовском доме, невзирая ни на какие обстоятельства…

Так начиналась одна из историй, легших в основу моего романа. Я был уверен: рассказав их правильно, не сбившись с тона и не изменяя внутреннему чувству ритма, я достигну того ощущения, ради которого, собственно, и приступил к написанию романа. Закончил рукопись быстро, за несколько месяцев, и, волнуясь, отправил ее в Москву. Роман, согласно утверждению классика, должен был принести мне сюрпризы, и он их принес. Но не совсем такие, которые я ожидал. Роман приняли в довольно крупном издательстве, даже заплатили мне до смешного маленькие деньги, – и после множества томительных проволочек книга наконец была напечатана.

Это было странное время. Роман вышел в свет, на него появилось несколько ругательных и несколько хвалебных рецензий… А потом в литературном мире о нем начисто забыли. Как будто и не было его никогда.

Я ничего не мог понять. Моя жена и наша кошка Алиса, которые принимали деятельное участие в судьбе романа, тоже недоумевали. Обе были уверены, что роман если не гениальный, то уж, по крайней мере, талантливый… Мои надежды оказались напрасными, и постепенно во мне росло чувство внутренней пустоты. Ни жена, ни кошка не могли мне помочь, хотя обе очень старались, каждая на свой лад. Алиса щурила свои томные египетские глазки и молчала о том, что тайны, в которые она посвящена, гораздо важнее и интереснее судьбы моего романа. А жена просто любила меня и старалась, чтобы никто из друзей или родственников не ляпнул ненароком какую-нибудь бестактность…

Вот тогда в моей жизни возник Кацман – главный редактор одного из популярных журналов, выходивших в Нью-Йорке на русском языке. Кацман прочел мой роман, и он ему понравился. Понравился настолько, что Кацман предложил мне работу в своем журнале. Я никогда не был журналистом и даже не представлял себе, как и, главное, зачем пишутся статьи, в особенности политические. Просто потому, что сам никогда таких статей не читал. Мне был непонятен этот неутолимый интерес человека к деятельности известных политиков; он всегда казался мне похожим на тот болезненный интерес, с которым люди бегут поглазеть на несчастного, попавшего под трамвай. Потому что и в том и в другом случае ничего уже не поделаешь: политик останется политиком, а труп трупом.

Но Кацман сделал мне неожиданное предложение еженедельно писать для журнала небольшой рассказ с одним-единственным условием: его действие должно происходить в Нью-Йорке. Разумеется, я с восторгом согласился.

До сих пор не знаю, следовало ли мне с таким удовольствием – теперь-то я могу в этом признаться! – входить в этот мир, маленький, но столь желанный тогда мир русскоязычных газет и журналов, радио и телевидения. О, сколько там было амбиций, сколько пустого пафоса и откровенного невежества! Сколько разочарований мне пришлось пережить! Но и признание, признание тоже было. Но все это случилось позднее, а тогда я просто радовался своей новой должности штатного сотрудника популярного литературного журнала.

Глава третья

Лутия

По ночам я ухожу далеко за стан, в пустыню, сижу на своем коврике и гляжу на звезды, которые Единый подвесил так низко, что порой мне, дерзкому, хочется дотронуться до них рукой. Но ангелы Джуда, которых