Голодный прилив - Амитав Гош

со всего мира». Каждый день мы сидели здесь, и голод терзал наши внутренности, а мы снова и снова слушали эти слова. Кто, интересно, эти люди, которые так сильно любят животных, что готовы ради них убить нас? Они знают, что творится от их имени? Где они живут, эти люди? Есть ли у них дети, есть у них матери и отцы? Когда я думала обо всем этом, мне казалось, что весь этот мир превратился в обитель для животных, а наша вина, наше преступление в том, что мы просто человеческие создания, пытающиеся жить так, как всегда жили люди, за счет воды и земли. Никто не считал бы это преступлением, если бы они не забыли, что именно так всегда и жили люди — ловили рыбу, расчищали землю и засевали почву.

Ее слова и вид ее изможденного лица так сильно подействовали на меня — бесполезного директора школы, — что голова у меня закружилась и мне пришлось прилечь на циновку.

ПОКИДАЯ ЛУСИБАРИ

Привычный рассветный туман окутал Лусибари, когда Канаи шел по тропинке к больнице. Несмотря на ранний час, велогрузовичок уже ждал у ворот. Канаи отправил его к гостевому дому, и с помощью водителя они с Пией быстро загрузили свой багаж — чемодан Канаи, два рюкзака Пии и узел с одеялами и подушками, которые они позаимствовали в хостеле.

Они пустились в путь довольно споро и вскоре уже были на окраине Лусибари. Они почти добрались до дамбы, когда водитель повернулся к ним и указал вперед:

— Смотрите. Там что-то происходит, на бад.

Канаи и Пия сидели спиной к нему. Выгнув шею, Канаи разглядел, что на гребне дамбы собралось много народу. Люди были поглощены каким-то представлением или состязанием, происходившим по ту сторону насыпи, многие подбадривали участников криками и восклицаниями. Оставив багаж в грузовике, Канаи с Пией поднялись на дамбу посмотреть.

Вода отступала, и «Мегха» стояла на якоре в дальнем конце илистой косы, рядом с лодкой Фокира, к лодке-то и было приковано внимание собравшихся Фокир и Тутул стояли на палубе вместе с Хореном и его внуком. Они тянули леску, которая шипела, рассекая воду и выписывая зигзагообразные узоры.

Улов, догадался Канаи, — это шанкор-мачх, скат. Пия с Канаи наблюдали, как из воды выскочила плоская серая рыбина и горизонтально взмыла в воздух. Фокир с остальными будто пытались удержать гигантского воздушного змея. Руки мужчин были обмотаны гамчой, и, изо всех сил напрягая мускулы, они постепенно начали одерживать верх над бьющимся скатом. Борьба закончилась тем, что Фокир перегнулся через борт лодки и вонзил свой мачете в голову рыбины.

Когда улов доставили на берег, Канаи и Пия присоединились к окружившим добычу зрителям. Скат был метра полтора от крыла до крыла, а хвост еще вполовину длиннее. Уже через несколько минут торговец рыбой предложил цену, и Фокир согласился. Но, прежде чем улов увезли, Фокир поднял даа и одним движением отсек скату хвост, после чего торжественно вручил его Тутулу, как вручают трофей победителю.

— Что Тутул будет делать с этой штукой? — удивилась Пия.

— Полагаю, сделает из него игрушку, — сказал Канаи. — В старину землевладельцы и заминдары использовали такие хвосты в качестве хлыстов для наказания непокорных подданных, бьет чертовски больно. Но и игрушки из них неплохие получаются. Помню, у меня в детстве была такая.

Ровно в этот момент, пока Тутул любовался своим трофеем, рядом с ним появилась мать, протиснувшись через плотную толпу. Тутул, захваченный врасплох, метнулся в строну и спрятался за спиной отца. Опасаясь, что поранит мальчика, Фокир двумя руками поднял нож над головой, отведя клинок подальше. Тутул вертелся вокруг отца, уворачиваясь от матери под одобрительный смех собравшихся.

Мойна уже оделась на дежурство в сестринскую униформу — белое сари с голубой каймой. Но когда ей удалось наконец ухватить Тутула, накрахмаленное сари уже было вовсе не таким идеально чистым, а губы у Мойны тряслись от унижения. Она резко повернулась к Фокиру, который опустил глаза и робко, костяшкой пальца, смахнул каплю крови, упавшую с лезвия ему на лицо.

— Разве я не просила тебя отвезти его прямо в школу? — сдерживая ярость, обратилась она к Фокиру. — А ты вместо этого привел его сюда?

Мойна выхватила хвост ската из рук сына, и толпа потрясенно ахнула. Размахнувшись, она швырнула трофей в реку, где его тут же унесло течением. Лицо у мальчика скривилось, он вот-вот готов был расплакаться, но мать потащила его прочь. Он ковылял за ней, закрыв глаза, словно не желал ничего вокруг видеть.

Проходя мимо Канаи, Мойна замедлила шаг, и их взгляды на миг встретились, прежде чем она поспешила вниз по насыпи. Когда она ушла, Канаи обернулся и увидел, что взгляд Фокира тоже устремлен на него, изучающий — как будто Фокир заметил безмолвный разговор между женой и Канаи и теперь пытался понять, что же это значит.

Канаи вдруг стало ужасно неловко. Резко повернувшись, он сказал Пии:

— Пойдемте. Пора заняться багажом.

«Мегха» отчалила от Лусибари, мотор ее дребезжал и стучал; позади болталась привязанная лодка Фокира, буксирный трос то ослабевал, то натягивался. Чтобы лодки случайно не столкнулись, Фокир остался в своей. Он сидел на носу с веслом в руках, готовый оттолкнуться от борта моторки, если вдруг расстояние между ними станет небезопасным.

Канаи обосновался на верхней палубе, где возле рулевой рубки в тени брезентового навеса поставили два глубоких деревянных кресла. Хотя на коленях его лежала раскрытая тетрадь Нирмола, Канаи не отрывал глаз от Пии — наблюдал, как она готовится к работе.

Пия устроилась лицом к ветру и солнцу, там, где палуба сужалась, образуя острый нос. Первым делом повесив на шею бинокль, она пристегнула рабочий пояс, на котором были закреплены ее планшет и два главных инструмента — GPS-трекер и эхолот, а затем заняла рабочее место. Пошире расставила ноги и, слегка покачиваясь, чтобы сохранять равновесие, потянулась за биноклем. Хотя взгляд ее был неотрывно устремлен на воду, Канаи знал, что она замечает все происходящее вокруг — и на борту, и на берегу.

По мере того как поднималось солнце, отблески на воде становились все ярче, пока полностью не стерли границу между небом и водой. Канаи, несмотря на солнцезащитные очки, с трудом мог смотреть на реку, но Пию, казалось, не беспокоили ни слепящее солнце, ни порывы ветра. Чуть согнув колени, чтобы смягчить тряску бхатботи, она как будто не замечала качки, поворачиваясь из стороны в cторону. Единственной уступкой обстоятельствам была панама,