Голодный прилив - Амитав Гош

которую она расправила и надела на голову. Со своего места в тени Канаи видел только силуэт, и его поразило, насколько тот похож на силуэт ковбоя — кобура со снаряжением на бедрах, широкополая шляпа.

Примерно к середине утра поднялась суматоха, когда с маленькой лодки послышался голос Фокира. Подав знак Хорену выключить двигатель бхатботи, Пия побежала на корму. Канаи последовал за ней, но когда добрался туда, смотреть уже было не на что.

— Что случилось?

Пия торопливо записывала данные в планшет, не поднимая головы.

— Фокир заметил гангского дельфина, — сообщила она. — Метрах в двухстах за кормой по правому борту. Но не стоит высматривать, больше вы его не увидите, он уже нырнул и скрылся.

Канаи был откровенно разочарован.

— А других дельфинов вы сегодня видели?

— Нет, — радостно сказала она. — Этот был единственным. И, честно говоря, я не удивлена, учитывая, сколько шума мы наделали.

— По-вашему, лодка их распугала?

— Возможно. Или, может, они просто не выныривают, пока звук не затихнет. Как вот этот, например, — он ждал, пока мы проплывем, прежде чем показаться на поверхности.

— Вы думаете, дельфинов стало меньше, чем раньше?

— О да. Достоверно известно, что некогда в этих водах обитала значительная популяция морских млекопитающих.

— И что же с ними случилось?

— Похоже, произошли серьезные изменения в среде обитания, — сказала Пия. — Какое-то резкое ухудшение условий.

— Правда? Вот и мой дядя тоже так думал.

— Он был прав, — вздохнула Пия. — Когда морские млекопитающие начинают исчезать в привычных местах обитания, это означает, что что-то пошло очень и очень не так.

— И что это может быть, как думаете?

— С чего бы начать? — сухо усмехнулась Пия. — Давайте не будем продолжать, а то оба расплачемся.

Позже, когда Пия прервалась ненадолго, чтобы попить воды, он спросил:

— Так, значит, вот этим вы и занимаетесь? Наблюдаете за рекой?

Она присела рядом с ним, отхлебнула из бутылки.

— Ну да. Существуют, разумеется, разные методики, но в основном именно этим я и занимаюсь — наблюдаю за поверхностью воды. Все, что я вижу или не вижу, идет в дело — все это материалы для анализа.

Канаи недоуменно поморщился.

— Каждому свое, — заключил он. — Что касается меня, я бы и дня не продержался на такой работе. Свихнулся бы от скуки.

Пия рассмеялась:

— Могу понять. Но так устроена природа, знаете ли, — долгое время ничего не происходит, а потом вдруг взрыв событий, и через несколько мгновений все кончено. Очень немногие люди могут привыкнуть к такому ритму, один на миллион, я бы сказала. Вот почему было совершенно удивительно встретить такого человека, как Фокир.

— Удивительно? Почему?

— Да возьмитие хотя бы то, как он заметил того дельфина. Он словно постоянно наблюдает за водой, даже когда не осознает этого. Я работала со многими опытными рыбаками, но никогда не встречала человека с таким невероятным чутьем. Он как будто видит саму душу реки.

Канаи помолчал, переваривая услышанное.

— Вы хотите сказать, что собираетесь продолжать работать с ним?

— Я, скорее, надеюсь, что он будет работать со мной, — поправила Пия. — Думаю, мы могли бы очень многого добиться, работая как команда.

— Звучит так, словно у вас долгосрочные планы.

— Именно, — кивнула она, — вы не ошиблись. Я обдумываю проект, над которым смогу работать тут много лет.

— Прямо здесь? В этих краях?

— Да.

— Неужели?

Канаи полагал, что Пия задержится в Индии ненадолго, и был удивлен, узнав, что она уже рассматривает перспективы длительного проживания — и не в городе, а в стране приливов, со всеми здешними лишениями и полным отсутствием удобств.

— Вы уверены, что сможете жить в подобном месте? — не поверил Канаи.

— Ну конечно. — Ее, кажется, озадачила сама постановка вопроса. — А почему нет?

— И если останетесь, то будете работать с Фокиром?

— Я-то хотела бы, — кивнула она, — но, полагаю, это зависит от него.

— А с кем-нибудь другим вы смогли бы работать?

— Это будет не то же самое, Канаи. Наблюдательность Фокира действительно необычайна. Я бы рассказала вам, как мы с ним провели последние несколько дней, — это было одно из самых волнующих приключений в моей жизни.

Неожиданный укол зависти побудил Канаи отпустить язвительную шутку:

— И это в то время, как вы не понимали ни слова из того, что он говорил?

— Да, — кивнула она. — Но знаете что? Между нами было так много общего, что это не имело значения.

— Послушайте, — резко сказал Канаи, — не обманывайте себя, Пия. Не было между вами ничего общего тогда и нет сейчас. Ничего. Он рыбак, а вы исследователь. Там, где вы видите фауну, он видит пищу. Да бога ради, он никогда не сидел в кресле. Можете вообразить, что с ним будет, если посадить его в самолет? — Канаи расхохотался, представив, как Фокир идет по проходу самолета в лунги и майке. — Пия, между вами нет вообще ничего общего. Вы из разных миров, с разных планет. Если бы вам вот-вот грозил удар молнии, он никак не смог бы вам об этом сообщить.

И тут, словно по команде, Фокир внезапно вновь дал о себе знать, перекрикивая грохотание мотора:

— Куми́рь![115]

— Что там? — Пия бросилась на корму, Канаи следом. — Что он увидел? — спросила Пия, поднося бинокль к глазам.

— Крокодила.

Канаи счел необходимым подчеркнуть мораль данного происшествия:

— Видите, Пия, не будь меня рядом, вы бы понятия не имели, что он там увидел.

Пия опустила бинокль и направилась на нос катера.

— Вы вполне убедительно изложили свою точку зрения, Канаи, — произнесла она ледяным тоном, обернувшись. — Благодарю.

— Постойте! Пия…

Но она уже была далеко, и ему пришлось проглотить извинения.

Пия же заняла свое место, следя за поверхностью воды с таким пристальным вниманием, что напомнила Канаи текстолога, корпящего над не расшифрованным еще манускриптом, — но она как будто разбирала рукописи, созданные самой планетой. Сам он успел позабыть, что значит столь жадно вглядываться во что-то — нематериальное, не товар, не выгодное приобретение, не объект плотского интереса. Канаи вспоминал, что и сам когда-то умел сосредоточить разум, что тоже всматривался в неведомое, словно в бинокль, — но открывавшиеся перед ним пейзажи лежали внутри других языков. Эти горизонты наполняли его стремлением узнать, какими путями взаимодействуют другие реальности. Он вспомнил также и препятствия, и разочарования, и чувство, что никогда не сможешь приспособить свой рот к этим словам, произнести эти звуки, составить предложение нужным образом. Эта возвышенная страсть возбуждала его разум тогда, и он чувствовал ее трепет сейчас — вот только теперь эту страсть олицетворяла женщина, которая сидела на носу лодки, и слово стало плотью.