Голодный прилив - Амитав Гош

— Почему?

— Будучи человеком своего времени и происхождения, — сказал Канаи, — и с его убеждениями, он посчитал бы это вольностью.

Пия провела ладонью по коротким кудрявым волосам.

— Не понимаю, — задумчиво проговорила она. — Каковы были его убеждения?

Канаи, размышляя, откинулся на спинку кресла.

— Одно время он был радикалом. Вообще-то, если бы спросили тетушку Нилиму, она рассказала бы, что причина, по которой дядя связался с поселенцами на Мориджапи, заключалась в том, что он не мог отказаться от идеи революции.

— Полагаю, вы с ней не согласны?

— Нет. Думаю, она ошибается. Насколько я понимаю, Нирмол был больше увлечен словами, нежели политикой. Есть люди, которые живут поэзией, и он был как раз из таких. Нилиме это трудно понять, но именно таким человеком был ее муж. Он обожал Райнера Марию Рильке, великого немецкого поэта, чьи стихи переведены на бангла нашими знаменитыми поэтами. Рильке сказал, что «жизнь проживается в преображении», и, думаю, Нирмол впитал эту мысль, как ткань впитывает чернила. Для него то, что олицетворяла собой Кушум, было воплощением идеи Рильке о преображении.

— Марксизм и поэзия? — сухо переспросила Пия, приподняв брови. — Странное сочетание.

— Верно, — согласился Канаи. — Но такие противоречия типичны для его поколения. Нирмол был, пожалуй, наименее материалистичным человеком из всех, кого я знал. Но ему очень важно было считать себя историческим материалистом.

— А что именно это значит?

— Для него это означало, что все существующее взаимосвязано: деревья, небо, погода, люди, поэзия, наука, природа. Он выискивал факты, подобно сороке, собирающей блестящие предметы. И все же когда он связывал их воедино, каким-то образом они превращались в истории — в некотором роде.

Пия подперла кулаком подбородок.

— Можете привести пример?

Канаи на минуту задумался.

— Помню один из его рассказов, он навсегда засел у меня в памяти.

— О чем?

— Помните Каннинг, город, где мы сошли с поезда?

— Конечно же, я помню Каннинг. Там я получала разрешение. Не самое примечательное место.

— Это точно. Впервые я оказался там в семидесятом, когда Нирмол и Нилима привезли меня в Лусибари. Каннинг показался мне отвратительным — мерзкий грязный городишко. Что-то я ляпнул случайно по этому поводу, и Нирмол возмущенно взорвался. «Место таково, каким ты его делаешь», — прикрикнул он на меня. А потом рассказал историю настолько невероятную, что я решил, что он ее выдумал. Но, вернувшись домой, я дал себе труд проверить и обнаружил, что это была чистая правда.

— Так что за история? Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.

— Ладно, — кивнул Канаи. — Я попытаюсь рассказать так, как рассказал бы он. Только учтите, что я буду переводить в уме, а он рассказывал бы на бангла.

— Разумеется. Начинайте же.

Канаи поднял палец и указал в небо.

— Что ж, товарищи, слушайте: я расскажу вам о реке Матла и о пораженном бурей мата́ле[118], человеке, которого звали Каннинг, и о его ма́тлами[119]. Навострите уши, дабы ничего не упустить.

Как и многим другим местам в стране приливов, имя Каннингу дал ингредж[120], но в данном случае не рядовой англичанин. Тот, кто нарекал его, был не просто лордом, он был большой лаат[121] — не кто иной, как сам вице-король, лорд Каннинг. Этот лаат и его леди рассыпали свои имена по стране с той же щедростью, что более позднее поколение политиков — свой прах, на них натыкаешься в самых неожиданных местах — тут дорога, там тюрьма, а то какая-нибудь психиатрическая лечебница. И неважно, что леди Каннинг была высокой, тощей и желчной, все равно одному калькуттскому кондитеру взбрело в голову назвать в ее честь новый десерт. Лакомство вышло черным, круглым и приторно сладким — другими словами, полная противоположность своей тезке, на радость кондитеру, потому что творение его быстро стало успешным. Люди расхватывали и уминали сладости с такой скоростью, что даже не успевали выговорить «леди Каннинг». И вскоре название сократилось до ледикени[122].

Должен существовать закон о языке, предписывающий, что если «леди Каннинг» превращается в «ледикени», то «Порт Каннинг» должен стать «Потукени» или, к примеру, «Подкени». Но смотрите, название порта не пострадало, и никто никогда не называет его никак иначе, как именем лорда, «Каннинг».

Но почему? Стоит ли лаату покидать комфортное место своего трона, чтобы насаждать свое имя в илистых землях Матлы?

Впрочем, помнишь Мухаммада ибн Туглака[123], сумасшедшего султана, который перенес свою столицу из Дели в деревню бог знает где? Это была пчела из того же улья, что ужалила британцев. Им взбрело в голову, будто нужен новый порт, новая столица Бенгалии, — по их словам, калькуттская река Хугли заиливалась, и ее доки будто бы скоро утонут в грязи. И вот, джотарити[124], группа землемеров и землеустроителей отправилась по стране; странствуя в своих париках и бриджах, они составляли карты и проводили замеры. Наконец на берегах Матлы они набрели на место, которое им понравилось, — маленькую рыбацкую деревушку, которая выходила к реке столь широкой, что казалась шоссе, ведущим к морю.

Сейчас уже все знают, что слово «матла» означает на бангла «безумный», и всем, кому известна эта река, известно также, что свое имя она получила недаром. Но эти ингреджи-градостроители были людьми занятыми, им не хватало времени еще и на слова и названия. Они вернулись к лаату и рассказали про чудесное место, которое они нашли. Описали широкую могучую реку, обширную равнину и глубокий канал, ведущий прямо к морю; они показали ему свои планы и карты и перечислили все удобства, которые построят, — отели, набережные, парки, дворцы, банки, аллеи. О, она должна была стать грандиозной, эта новая столица на берегах безумной Матлы, — там всего было бы в достатке.

Были выданы подряды, и работа началась: тысячи ми́cтри[125] и мо́хаджу́н[126], а с ними и надсмотрщики двинулись к берегам Матлы и принялись копать. Они пили воду из Матлы и работали так, как работают безумцы, ничто не могло их остановить, даже мятеж 1857 года. Будь вы тогда здесь, на берегах Матлы, вы никогда не узнали бы, что в Северной Индии передавали чапати от деревни к деревне[127], что Мангал Панди[128] направил оружие на своих офицеров, что женщин и детей жестоко убивали, а повстанцев привязывали к жерлам пушек. Здесь, на берегах улыбающейся реки, продолжались работы: возвели дамбу, заложили фундаменты, устроили набережную и проложили железную дорогу.

И все это время Матла, затаившись, выжидала.

Но даже река не может скрыть все свои секреты, и так случилось, что в то же