Дом ярости - Эвелио Росеро

Всякий, кто их видел, сказал бы, что люди отправились танцевать.

7

Второму подземному толчку удалось заставить «Тропический оркестр „Угрюм-бэнд“» на минуту умолкнуть. Над толпой пронесся вопль ужаса, однако уже в следующий миг многие смеялись. Были и те, кто вообще ничего не заметил, не прекращая танцевать даже без музыки. То тут, то там слышалось: «Земля дрожит», между телами волной пробежал сквознячок страха, но длилось это всего несколько секунд, потом подземный рокот затих и гуляки продолжили выписывать ногами оркестровый дансон.

А вот в столовой вечеринка действительно приутихла; никто уже не отплясывал на подмостках, а сотрапезники вполголоса беседовали о подземных толчках и землетрясениях, вечном страхе Боготы. Центром обстоятельного обсуждения служили дядюшка Лусиано, брат магистрата, и Баррунто Сантакрус, брат Альмы. Оба свято верили в то, что имеют право заместить собой отсутствующую мудрость магистра, и только Господу Богу было известно, соответствовало это действительности или же нет.

— Эти приплясывания земли под ногами — дело вовсе не новое, — вещал дядюшка Лусиано. — В шесть тридцать шесть утра тридцать первого августа тысяча девятьсот семнадцатого года случилось землетрясение в городе Санта-Фе-де-Богота[26]. Казалось, что сбылось знаменитое пророчество падре Франсиско Маргальо, сформулированное им за девяносто лет до этого события в прекрасном стихе:

В августа день последний

года, который не назову,

подземных толчков череда

в пыль превратит Санта-Фе.

— Никакое это не пророчество, — поспешил возразить Баррунто, — а случайное совпадение. В движениях земной коры, таких, как сегодня, нет ничего необычного. Другое дело, что мы их не замечаем, потому ли, что не хотим замечать, или потому, что слишком заняты своими заботами.

Дядюшка Лусиано не обратил на его слова никакого внимания:

— Спустя два дня после тех толчков подобные движения имели место в десять часов двадцать пять минут вечера, вызвав некоторые разрушения. Горожане бросились на улицу, взывая в молитвах к святому Эмигдию, патрону землетрясений.

— Это случилось не в десять двадцать пять, а без шести минут одиннадцать, — вставил свое слово Баррунто Сантакрус.

Лусиано Кайседо только плечами пожал.

— В любом случае это были жуткие толчки, — изрек наконец дядюшка Хесус. — Женщины выпрыгивали из постели, порхали в неглиже… но ведь куда лучше сохранить шкуру, чем соблюсти приличия; и кричали тогда не только дети, но и собаки. Говорят, безумцы решили, что это вечеринка.

— Об этом ничего неизвестно, никто ни о чем таком не рассказывал, — вновь заговорил дядюшка Баррунто. — Зато известно, что пострадало несколько церквей. Рассыпалась часовня Девы Гвадалупской, сложенная из кирпича-сырца, а еще Капитолий и больницы Сан-Хуан-де-Диос и Ла-Мисерикордия.

— Насколько я знаю, часовня обрушилась на головы монашкам, которые там молились; спаслась только одна, — встрял Хесус. — Больницы не пострадали, но только представьте себе, как бы выглядели пациенты, разбегающиеся во все стороны вместе со своими кроватями? А за ними, пустившись в погоню, еще и медсестры?

— Да с какой стати пациенты стали бы разбегаться вместе с кроватями? — преувеличенно удивился дядюшка Лусиано. — Не слушайте вы Хесуса: совсем недавно он нас уверял, что сегодняшний первый толчок вызван неполадками в боготанском водопроводе, который мало того, что отравлен, так еще и того гляди лопнет. Здесь вообще никто не говорит правды: о несчастье тысяча девятьсот семнадцатого года досконально известно только то, что пострадали железнодорожные вокзалы и несколько вилл в Чапинеро, но ничего не ведомо ни о Капитолии, ни больницах.

Дядюшка Хесус был стоек. И брякнул ни с того ни с сего:

— Холм Монсеррат вообще-то вулкан. Уснувший, но действующий. Вулкан-предатель. Извергается без предупреждения. Не сегодня, так завтра он нас достанет. Сметет с лица земли Боготу, этот город грешников, что хуже Содома, этот Вавилон. Здесь и камня на камне не останется.

— Было и другое землетрясение, намного раньше, чем упомянутое вами, — сообщил дядюшка Баррунто дядюшке Лусиано, как будто это должно было положить конец дискуссии, и на одном дыхании, подняв палец вверх, продекламировал: — Имело место в тысяча семьсот восемьдесят пятом году в Санта-Фе-де-Богота в семь сорок пять утра двенадцатого дня июля месяца продолжительностью от трех до четырех минут.

— Благодарю покорно, — произнес Лусиано, разводя руками, — но самое раннее относится к тысяча семьсот сорок третьему году, и не спорьте.

— Пусть мне принесут энциклопедию, я сам проверю. В тысяча семьсот сорок третьем землетрясений не было.

— Вы хотите сказать, что я лгу? — вопросил дядюшка Лусиано; каждое его слово было надежно упаковано в холодную угрозу.

— А где Уриэла? — сказал в ответ Баррунто Сантакрус. — Позовите Уриэлу, пусть она разрешит наши сомнения.

Уриэла пережила минуту молчания в саду, с Марианитой, куда они прибежали из туалетной комнаты. Ни одной из них не закралась в голову мысль проверить, что сталось с кузеном Рикардо; он вполне мог броситься их искать, погнаться за ними, вцепиться в волосы и потащить, как воздушные шарики за ниточку, к очередной раковине. Девушки спасались бегством, взявшись за руки, бежали все дальше и дальше. Как же это, однако, странно — спасаться бегством, взявшись за руки, подумала Уриэла. Руки они расцепили только в тот момент, когда вокруг них возобновились танцы. Уриэле показалось, что второй толчок во чреве земли явился вторым предупреждением, вторым звонком перед началом театрального представления, трагедии; «с третьим толчком мы, наверное, низвергнемся вниз головой прямо в тартарары», — сказала она себе и только в этот миг перевела взгляд на Женщину, Умеющую Молиться: все еще плачет? Нет. Так что с ней? Лицо красное. Вдруг Марианита одним быстрым движением приблизила к Уриэле свое лицо и запечатлела на ее губах отчаянно обжигающий поцелуй. Уриэла была поражена и парализована, а Марианита бросилась бежать, лавируя между танцующими парами, как будто, сама того не ведая, она подчинялась правилам какой-то диковинной игры или же чего-то безумно испугалась. «Теперь не хватает нам только пойти танцевать», — подумала Уриэла и вдруг вспомнила о своем кузене, который недавно вырос перед ней из ночной тьмы, взял ее за руку и пригласил на танец; однако Риго она нигде не видела, цветные приплясывающие фонарики все путали, все смещали, так что Уриэла просто вытянула вперед руку; кузен ее не взял, он не настаивал, он не существовал, и тогда она вспомнила поцелуй и больше уже не думала о своем кузене, она помнила тот поцелуй так явственно, словно все еще целовалась с Марианитой, еще и еще раз, украдкой, погрузившись в великое море тел, сотрясаемых крупной дрожью. И она не придумала ничего лучшего, как отправиться в столовую искать Марианиту. Там она ее