Дом ярости - Эвелио Росеро

— А я не боюсь умирать. Наоборот, это очень любопытно.

— Динозавры пели, как птицы.

— Тысячу песо тому, кто найдет мой выпавший зуб. Он из чистого золота.

— Мы в Рио как-то отплясывали на карнавале, а тут свет возьми да и погасни. Ни одного лица не разглядишь. Народ стал кричать. А я в тот день была в мини-юбочке, и кто-то стал меня за задницу трогать, да так хорошо, как будто на аккордеоне сыграл. Я совершенно уверена, что это был не мой муж.

— Я перестала его хотеть, когда он в первый раз ни с того ни с сего вдруг как пернет.

— Это то, что зовется языком тела; вы только на него поглядите: на стуле развалился, сгорбился, ноги расставил, рука на ширинке.

— В самый неожиданный момент он просто сошел с ума.

— И вот меня потянуло блевать прямо посреди воскресной мессы.

— Мне это только что птичка на ушко пропела.

— Без зазрения совести. Даже не верится: неужто политики самим себе не противны?

— Спрашиваешь, чем она пахла? Пробкой из винной бутылки.

— Вас что-то во мне не устраивает, сеньор? Хотите, я вам врача позову? Или могильщиком обойдемся?

— Kedi — слово турецкое: не помню только, что оно значит.

— Это было во времена Педро Зверя.

— Он корову в лотерею выиграл.

— Знавал я одного мальчика, которого родители из дома выгнали, потому что было установлено, будто он — ведьмак.

— Сказал он нам в точности вот что: «Если покойник может передать свой видимый или осязаемый образ на другой конец света или перемещаться во времени на несколько веков, то почему считается абсурдным предполагать, что наши дома наполнены странными существами, обладающими чувствами, или что старые кладбища битком набиты целыми поколениями жутких бестелесных сознаний?»

— Так у вас зуба нет, говорите? Сейчас вставим.

— Так и запишу в своем дневнике: «Дорогой дневник, сегодня я познакомилась с идиотом».

— Говорят, что эта женщина сама ускорила свою смерть.

— Да что это за женщина? У нее лицо дохлой мухи.

— Петухи голосили во все горло.

— На похороны Аманды Пино не явился ни один из ее детей.

— В черном платье она казалась совсем белой.

— Хорошо, тогда я вам расскажу самое главное. Послушайте! Вы меня слышите? Слушайте, бога ради!

— В прошлое воскресенье мы были в его доме-музее; там под стеклянным колпаком выставлены брюки и пиджак, в которых его расстреливали: на спине — пулевые отверстия, ткань вокруг них опалена, а еще видны кровавые пятна от ран.

— Что вы, сеньор, острый нож не предназначен для намазывания сливочного масла.

— Серое — это серое. А черное всегда одиноко.

— Прекрасный денек, чтобы помереть.

— Не знаю даже, почему меня так беспокоят японцы, пока что не понимаю.

— Если в тебе Бога нет — твое дело. Но только не лезь к чужому Богу.

— Если тебя нигде нет, то тебе и не исчезнуть.

— Я предпочитаю собак, они в тысячу раз лучше.

— А мне кошки больше нравятся. Они меня завораживают.

— Ну так у тебя скоро кошачий хвост вырастет.

— Ага, и мяукать начну.

— Кошек следовало бы называть словом «сони», потому что они все время спят. Неправда, что кошки не видят снов, — сны они, конечно же, видят, и наверняка очень красивые, потому что, проснувшись, предпочитают снова засыпать.

— А я за ними наблюдаю и вижу, как они шевелят ушами, вроде как слушают: кто знает, каких они там птичек слышат, пока спят?

— Да они даже с открытыми глазами спят, и именно поэтому их нужно называть сонями, так что людям следовало бы говорить: у меня есть соня по кличке Луна, а у меня — сонь, его зовут Пако.

— Но собаки все равно умнее. Ведь по какой-то причине их считают самым большим другом человека.

— Ну конечно. По сравнению с кошками собаки — глупцы, холуи, солдафоны, льстецы.

Уриэла засмеялась:

— Кто это сказал?

— Я, — отозвался незнакомец.

Уриэла страшно испугалась.

Ей показалось, что ответил ей человек с кошачьей головой, восседавший за огромным столом в столовой.

9

Нимио Кадена. То еще имечко для команданте[27]. Жизнь столкнула с ним Начо Кайседо лет тридцать назад. Нимио тогда был чиновником, обвиняемым в преступлении, а Начо — прокурором, представлявшим Народ. Нимио Кадена воспользовался в своих интересах фондами, предназначенными для поддержки самых обездоленных детишек страны, коими являлись практически все дети Колумбии. Деньги, а по сути всего лишь милостыня от европейских правительств, выплачивались незначительными суммами исключительно для того, чтобы поставить галочку, символически возместить грабеж, которому подвергались страны Южной Америки, их природная кладовая. Кадена перевел эти деньги на свой персональный счет, деньги детишек Колумбии, предназначенные благотворительным приютам: для оплаты детских обедов, одежды и лекарств.

В ночь накануне суда в дом магистрата заявился незнакомец с чемоданом в руках. Он продемонстрировал чемодан, после чего открыл его: тот был набит пачками банкнот, причем не обесцененных песо, а вечно зеленеющих американских долларов.

— Этого на три жизни хватит, — сказал он. — Вам больше не придется работать.

Но поскольку магистрат по-прежнему молчал, незнакомец перешел к самой сути; и сделал это, по мнению магистрата, самым абсурдным образом:

— Вам всего лишь нужно позаботиться о судьбе Нимио Кадены, очередного политика, которого преследуют, очередного вождя, которого смешивают с грязью, очередного поруганного героя в истории Колумбии.

— Вон из моего дома, — велел магистрат.

— Воля ваша, — отозвался незнакомец. А уходя, уже повернувшись к нему спиной, произнес так, словно из пушки бабахнул: — В ваших руках был рай. А теперь получите ад.

Нимио Кадена сел в тюрьму.

Из назначенного ему срока в двадцать семь лет он отбыл шестнадцать дней. От него не потребовали возместить государству миллионы: чтобы получить свободу, он поделился миллионами с очень важными шишками, имевшими отношение к Правосудию; бесполезно описывать те фокусы, к которым прибегли коррупционеры, чтобы добиться его оправдания; магистрату они показались цирковыми номерами. Что же до ограбленных детей, то им не досталось ни единого песо, да и прощения у них никто не попросил: их как будто вовсе не существовало. Нимио Кадена вольной пташкой улетел наслаждаться жизнью — он исчез; вроде как жил на широкую ногу в Париже и Риме, но спустя несколько лет вернулся в Боготу: по воскресеньям его в окружении поклонников видели на рынке в Помоне — почтеннейший гражданин, отлично ведущий дела. Это было последнее, что узнал о нем Начо Кайседо, после чего, с горьким послевкусием от заранее объявленного поражения, просто выкинул эту историю из