Утесы - Джули Кортни Салливан

В Англии шейкеров объявили вне закона, обвинили в ереси, колдовстве и ведьмовстве. Матушку Анну дважды сажали в тюрьму за веру. Во второй раз тюремщики решили заморить ее голодом. Две недели не давали ей даже воду. Она бы умерла, если бы последователи не нашли способ тайком пробираться к камере и поить ее молоком и вином через тончайшую трубочку, просунутую в замочную скважину. После освобождения у матушки случилось видение, раз и навсегда предопределившее судьбу общины: она узрела, что шейкеров ждет процветание в краю религиозной свободы – Америке.

В Новом Свете начиналась Война за независимость. Кое-кто считал шейкеров британскими шпионами. По прибытии в Нью-Йорк их на полгода посадили в тюрьму за отказ присягать на верность государству. Отбыв заключение, они отправились в путешествие по Новой Англии и два с половиной года проповедовали свою веру всем, кто соглашался слушать. Везде, где появлялись шейкеры, у них прибавлялось приверженцев, но их также преследовали возмущенные толпы, обвинения в колдовстве и государственной измене.

В 1781 году в Питерсхэме матушку Анну спустили с лестницы. У бедняги треснул череп. Два года спустя в Ашфилде ее обвинили в том, что она переодетый мужчина. Разъяренная толпа сорвала с нее покровы; ее подвергли насильственному осмотру, убедились, что она женщина, и отпустили. К концу миссионерской поездки матушка достигла крайнего истощения и вскоре умерла.

Созданная ею вера продолжила жить.

Я никогда не сомневалась, что матушка Анна, подобно Жанне д’Арк, была ясновидящей. Но когда девчонки, с которыми я проводила все дни напролет, наперебой взялись утверждать, что к ним являлись духи, у меня не получалось им верить. Если бы духи умели являться к людям, моя мама наверняка тут же посетила бы меня. А ко мне никто не приходил; зато к Холли Дин являлся призрак самого Бенджамина Франклина. Раньше мы с Холли часами молча работали бок о бок в пекарне; потом она заявила, что общение с призраками отнимает у нее силы и ей нужно больше отдыхать. Ее работа легла на мои плечи.

Оливия Коллинз, занимавшая третью по счету койку от моей, утверждала, что общалась с призраками Христофора Колумба и вождя Текумсе. Еще она заявила, мол, к ней частенько наведывалась матушка Анна и велела ей передавать указания. Так, матушка сказала, что отныне нам запрещается жарить свинину на озере, пить чай и кофе. Братья воспротивились этим указаниям, но духовенство приняло их всерьез и отменило эти излишества.

Эти девочки стали оказывать на общину огромное влияние. Бывало, что верующих изгоняли из общины, так как духи обвиняли их в том или ином преступлении. Взрослые стали бояться, что станут следующими, особенно те, кто вслух сомневался в истинности этих заявлений. Как-то раз я услышала, как сестра Флоренс сказала сестре Фебе, что не завидует старейшинам и с таким количеством внезапно открывшихся способностей к ясновидению невозможно распознать, какие из них являются истинными, а какие нет.

Диана Эбботт была одной из многих девочек, у которой открылся дар к живописи. Она рисовала шедевры; ни одна девочка ее возраста никогда не смогла бы создать нечто подобное, посему в общине решили, что это Божий дар. Считалось, что эти рисунки содержат послания от духов и истолковать их способен лишь сам художник. Под кистью Дианы рождались одухотворенные детальные акварельные картины с изображением матушки Анны, цветов и плодов, золотых колесниц и изящных кружевных орнаментов, сюжеты из библейской и шейкерской истории и портреты Иисуса в шейкерском одеянии.

Если бы Диана жила в другое время, ее рисунки могли бы запретить. Надо понимать, что в шейкерской общине не одобрялось любое украшательство и излишества. Картины, нарисованные под воздействием дара, никогда не выставляли и не показывали посторонним. Большинство в итоге отправились на растопку. Те, что дожили до сегодняшних дней, сохранились случайно: их забыли в книге или ящике стола.

Мне казалось, что эти рисунки, как и общение с призраками, – выдумки девчонок, плод разыгравшегося воображения, а может, и происки дьявола. Холли, Оливия и Диана не могли обладать способностями матушки Анны, в этом я ни капли не сомневалась. В результате посторонним запретили посещать наши богослужения и школу. Старейшины боялись, что мирские неправильно поймут нисходящие на нас моменты духовного экстаза.

После этого в Общину Субботнего озера стали приезжать лишь люди, нуждавшиеся в помощи. И это было еще одним противоречием: мы стремились отгородиться от мира и одновременно были очень милосердны. Когда бедные соседи воровали наши овощи, братья безропотно сажали новые. Сестра Флоренс говорила: «Мы сажаем немного для шейкеров, немного для воров и немного для ворон. Ворам и воронам тоже надо есть».

Мы привечали людей, спасавшихся от преследования. Беглые рабы, жены, подвергавшиеся побоям, обнищавшие семьи – все находили в общине приют, и всех нам велели принимать как родственников. Кто-то оставался на несколько дней или недель, а кто-то – на всю жизнь. Появились зимние шейкеры, которые приходили и уходили со сменой времен года. К нам приводили детей из приютов и работных домов, а однажды на порог женского общежития подбросили новорожденного.

Если по прибытии в общину у ребенка имелся живой родитель, он подписывал соглашение об ученичестве, где клялся, что в обмен на постоянный уход, пищу, кров, образование и обучение ремеслу не станет мешать воспитанию чада и не попытается его забрать. Но не всем удавалось сдержать обещание. Бывало, матери и отцы передумывали.

Когда мне было восемь лет, мать Сары Огден явилась за ней с констеблем и крепким молодчиком и хотела забрать дочь. Ничего не вышло, но в последующие несколько недель старейшины каждый день ездили в Портленд в суд, а Сара вела себя как обычно, будто исход дела ее не слишком интересовал. Потом как-то ночью один отец и дядя похитили трех маленьких братьев. Отец другого мальчика вломился в школу посреди урока и увез его, а родную сестру мальчика оставил.

Я мечтала, что отец придет и заберет нас с Эмили.

Сестра Флоренс рассказала, что раньше, в ее детстве и в предыдущих поколениях, большинство детей попадали в общину с родителями, а семьи не разлучали. Мы были первым поколением детей, росших в одиночестве. Поэтому больше половины воспитанников из предыдущих поколений остались в общине на всю жизнь, а мы уехали при первой же возможности.

А еще нам каждый день так или иначе напоминали, что от нашего решения уехать или остаться зависит само существование общины. Мы все ощущали эту ответственность.

Я не сталкивалась с внешним миром до одиннадцати лет; в тот год сестра Флоренс взяла меня в гостиницу в Поланд-Спрингз на зимнюю распродажу ремесленных товаров. Через несколько столиков