Утесы - Джули Кортни Салливан

Слушать рыдания Ханны было невыносимо. Я никогда не видела, чтобы человек так сильно горевал и так крепко любил. На второй день я принесла ей ужин, оставила на столике у кровати и собиралась незаметно уйти, когда Ханна сказала:

– Пожалуйста, не уходи.

Она похлопала по краю матраса. Я села и стала гладить ее по спине, пока она плакала. Так продолжалось несколько часов. Наконец я зевнула, выбившись из сил, и Ханна произнесла:

– Прости меня, Элиза. Ты устала. Приляг.

Я прилегла. Ночь мы проспали обнявшись, как когда-то спали с сестрой.

Ханна мучилась от боли, почти не притрагивалась к пище и с трудом отрывала голову от подушки. Я помогала ей мыться, бережно стягивала хлопковую сорочку, окунала полотенце в таз с теплой мыльной водой и ласково проводила по ее спине, рукам, шее и ногам.

Погода не способствовала выздоровлению. Уже к середине дня в комнатах становилось темно, как в полночь. Холод прокрадывался в дом; ветер сотрясал оконные рамы. Однажды ночью я проснулась от звука разбившегося стекла. Чернильница на столе замерзла и лопнула.

Той зимой мне казалось, что метель не прекращалась ни на минуту. К нам почти никто не приезжал.

Как-то раз Ханна отказывалась есть четыре дня кряду, и я испекла яблочный пирог по рецепту общины Субботнего озера. Мы пекли такой пирог на завтрак: сладкий, ароматный, сытный. Им можно было накормить голодного фермера, трудившегося на полях весь день с рассвета до заката. Я принесла хозяйке кусок пирога и стала кормить с вилки. Она все съела.

Сэмюэль вернулся на третьей неделе марта.

Он был очень красив, высок и широкоплеч. Глядя на них с Ханной, я понимала, почему они друг друга полюбили. По ночам я слышала, как Ханна плачет за закрытой дверью спальни. Сэмюэль умолял ее перестать, твердил, что ему невыносимо видеть, как она страдает. Требовал, чтобы она одевалась и ела с ним в столовой.

– Дорогая, прошу, я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, – говорил он. – Скоро я опять уеду. У нас не так уж много времени.

Он не был дурным человеком и любил Ханну. Это было очевидно. Но он не мог ей помочь. Он хотел, чтобы она была счастлива. Чтобы снова стала беззаботной, как прежде, когда они повстречались. Но с таким же успехом он мог пожелать, чтобы она превратилась в лесного оленя. Его желание было совершенно нелепым и невыполнимым.

Он привез из плавания два сундука подарков. Красивее всего был сервиз из стаффордширского фарфора яркого нефритово-зеленого цвета с каемкой, похожей на позолоченное кружево, и узором из розовых и желтых цветочков. Сервиз состоял из полного набора посуды на восемь персон. Я бережно разворачивала тарелки и чашки и расставляла их на средней полке пустой буфетной, вспоминая шутку Агнес про дворецкого.

Всякий раз заходя в буфетную, я любовалась этим сервизом, как любуются картинами в рамах. Ханна совсем не интересовалась посудой и шелками, которые привез ей Сэмюэль. Ее не радовали даже драгоценности. Я знала, что хозяину обидно. Мне было его жаль.

Перед отъездом в очередное плавание он заставил Ханну позировать для совместного амбротипа, который собирался взять с собой на память. Она хотела надеть черное, как подобает скорбящей матери, ведь она все еще оплакивала смерть ребенка. Сэмюэль рассердился и сказал, что ей гораздо больше идет зеленое платье, которое он купил, и он хочет запомнить ее в более жизнерадостном наряде. Пока фотограф устанавливал камеру, Ханна плакала.

– Хватит, – с отеческой строгостью проговорил Сэмюэль. Я вздрогнула от его тона. – Ханна, улыбнись.

Она улыбнулась.

– Смотрите в глаза мужу, – сказал фотограф.

Она посмотрела.

Их попросили оставаться в той же позе две минуты. Я мысленно отсчитывала секунды. Когда все кончилось, обессиленная Ханна легла в постель.

Когда Сэмюэль снова уехал, я ощутила облегчение. Не знаю, что чувствовала Ханна. Провожая его, она плакала, но я привыкла видеть в ее глазах слезы, и трудно было установить их настоящую причину. Однажды утром она призналась, что это ужасно, когда твой муж так часто уезжает и подолгу отсутствует. Но зачем же тогда она вышла за моряка дальнего плавания? Я этого не понимала, но, как обычно, списала все на особенности своего воспитания. Нам никогда не объясняли, что такое романтическая любовь. Я никогда не видела такой любви своими глазами.

Возможно, любовь всегда подразумевала некоторые сложности. Настоящая любовь всегда причиняла неудобства. Девушки из шляпной мастерской в Портленде вечно жаловались на своих ухажеров, их недостатки и измены. Но почему-то это их не отталкивало и не заставляло прекратить отношения. Никто из этих девушек не выбирал одиночество и не жаждал освободиться от сильных эмоций.

Вскоре после отъезда Сэмюэля пришло письмо от сестры. Я по привычке отнесла его в комнату, чтобы прочесть перед сном. Обычно Эмили писала о погоде, своей работе на ферме, здоровье старейшин. Ее письма были скучными. Но мне все равно нравилось их получать.

Однако в этот раз написанное меня потрясло. Недавно Эмили узнала тайну из нашего прошлого. Оказывается, после того как отец оставил нас в общине, он встретил женщину и женился повторно, не сказав ей, что прежде был женат. Их дочь приехала на Субботнее озеро и искала нас с Эмили. Она объяснила, что ее отец – наш общий отец – недавно умер и на смертном одре признался, что у него есть еще две дочери.

Я убеждала себя, что нет причин отчаиваться. Я столько лет думала, что отца нет в живых, и вот узнала, что он умер, но недавно. Какая разница? Но почему-то я заплакала и никак не могла успокоиться. Я даже не осознавала, как громко плакала, пока в дверь не постучали.

– Элиза? – спросила Ханна. – В чем дело?

Я все ей рассказала. Она села на кровать и обняла меня.

– В детстве я мечтала иметь восьмерых детей, – произнесла она. – Теперь готова на все, лишь бы Господь даровал мне хоть одного.

Я решила, что она снова обратилась мыслями к собственным проблемам. Но она думала обо мне.

– Как он мог бросить вас? Как можно оставить самое дорогое?

Тем вечером мы проговорили несколько часов. Нет лучшего лекарства от горя, чем помощь чужой беде. Думаю, тогда я впервые увидела Ханну такой, какой она была раньше, до всех ее утрат. Когда она наконец заметила, что нам пора ложиться, за окном занималась заря. Она поцеловала меня в щеку и