Утесы - Джули Кортни Салливан

«Но ты не на месте Линкольна», – мысленно возразила я, правда, вслух ничего не сказала.

Не успела я задуматься, почему меня так задели его слова, как он продолжил:

– Хэммонд открывает в Капитолии музей анатомии человека. Он велел военным врачам собирать и присылать ему с фронта ампутированные части тел. У него уже шесть тысяч образцов. Кости, сердца, мозг. Ноги и руки с застрявшими пулями.

– Но это варварство. – Ханна схватилась за горло.

Я догадалась, что она вспомнила брата: после его смерти тело, присланное с фронта, стало для нее единственным утешением. Как и тело Сэмюэля. Мне захотелось взять ее за руку, но при всех я не могла.

– Ничего подобного, – ответил Кросби, – это делается во имя науки. В нашей стране никогда не было такого музея.

Никто не знал, что сказать. Агнес принялась описывать заметку, над которой сейчас трудилась: в ней она осуждала дезертиров, скрывавшихся в лесах вокруг Авадапквита и по всему Мэну, и тех, кто заплатил триста долларов, чтобы на войну вместо них пошел кто-то другой.

А мне хотелось спросить, почему не пошел на фронт Кросби.

Я рассказала, что старейшины шейкеров ездили в Вашингтон и просили Линкольна освободить их от воинской обязанности по причине того, что они миролюбивы. Сестра сообщила об этом в письме. Президент согласился, но шейкерские поселения все же не избежали влияния войны. В поисках пищи и крова к ним приходили и солдаты Союза, и конфедераты, и шейкеры привечали всех, хотя, безусловно, сочувствовали Союзу[40].

Агнес не понимала, чем шейкеры отличаются от медянок[41], которых презирали за трусость.

– Таких людей совсем не заботит борьба за освобождение чернокожих, – заметила она.

Ее слова возмутили меня. Я возразила, что шейкеры принимали у себя беглых рабов, еще когда я была ребенком. В наших поселениях черные и белые жили бок о бок, сколько я себя помнила.

Я могла бы спорить с ней и дальше, вспомнить, что Мэн стал отдельным штатом в рамках Миссурийского компромисса[42], и Агнес и другие этим гордились. Могла бы отметить, что семьи Агнес, Ханны, да и почти все белые семьи Авадапквита сами участвовали в работорговле, хоть и не напрямую: просто эти рабы трудились на сахарных и табачных плантациях Карибских островов, вдали от глаз. Но сахар и табак, который они собирали, предназначался американцам, и в Америку его привозили новоанглийские корабли. Однако об этом никто не хотел говорить.

Все же мои слова немного осадили Агнес, и она написала об этом в газете. Она хвалила шейкеров за непоколебимую веру в истину и справедливость и добавляла, что за все годы нашего знакомства я всегда служила для нее превосходным примером шейкерского воспитания, формирующего в человеке стойкую мораль. В колонке она называла меня «экономкой сестры, которая живет в ее доме много лет», и это описание почему-то задевало, хотя я знала, что обижаться на него не следует.

Примерно так же я себя чувствовала, когда мать Сэмюэля приезжала навестить детей. Тогда я растворялась в окружающей обстановке и становилась незаметной, как потайная дверь в мою комнату на втором этаже, сливающаяся со стеной.

По вторникам мы с Ханной ходили на молитвенные собрания. Однажды я услышала, как женщина за нашими спинами шепотом заметила, что странно приводить с собой служанку. Ее соседка ответила, что в этом нет ничего странного, ведь мы с Ханной – двоюродные сестры. Уж не знаю, почему она так решила. Люди верят, во что хотят.

Говорят, чужая душа – потемки. Представьте, как я удивилась, когда год спустя Агнес вышла за Кросби. Она сказала Ханне, что, несмотря на внешнее впечатление, в душе он добрый и порядочный человек. И единственный мужчина, который принимает Агнес такой, какая она есть, не желая ее изменить.

Они вернулись в Авадапквит, хотя Кросби часто ездил в командировки. Он стал одержим тем военным хирургом, который несколько лет спустя начал охоту за черепами и частями тел индейцев. Желая произвести на него впечатление, Кросби сам отправился на раскопки в окрестности Авадапквита, надеясь наткнуться на любопытные человеческие артефакты. Он даже привлек к этому Джеймса, хотя, насколько мне известно, им удалось найти лишь несколько десятков наконечников от стрел в лесу.

Кросби говорил о занятиях Хэммонда как о захватывающих приключениях. В подробных письмах военные офицеры рассказывали, как были найдены тела, которые в итоге стали достоянием его музея. Кросби иногда зачитывал их вслух. Один офицер описал, как наблюдал за индейскими похоронами и горюющими родственниками покойного, а когда те ушли, вышел из укрытия и забрал голову мертвеца.

Ханна взглянула на Кросби как на безумца: мол, неужели тот на самом деле считает эту тему подходящей для светской беседы?

– Индейская культура вымирает, – ответил тот. – Они дикари. Их почти не осталось. Они бы и так вымерли, без нашей помощи. Индейцы разносят болезни, воюют друг с другом и забирают друг друга в рабство. У них отсутствует понятие верности. Собирая эти артефакты, мы оказываем им услугу. Когда-нибудь по ним люди узнают о существовании вымерших диких племен.

Ханна недолюбливала Кросби и недоумевала, как сестра могла выйти замуж за такого человека. Но из нас двоих лишь я не могла забыть его слова. Как можно вырыть могилу только что похороненного человека и отрезать ему голову? Разве не это настоящее варварство?

Когда Кросби начал собирать собственную коллекцию индейских черепов, скальпов и осколков керамики, Ханну это тоже, казалось, не особенно встревожило. Всякий раз, когда речь заходила об индейцах, Ханна вспоминала своих предков, погибших от кровавых налетов. Ее прапрадед и прапрабабка стали жертвами Сретенской резни[43]: их убили в собственных постелях чуть южнее Авадапквита в 1692 году. Жилище прапрадеда и дома его соседей в Йорке сожгли индейцы абенаки и взяли в заложники двух его старших дочерей, двоюродных бабушек Ханны, а с ними еще двести шестьдесят жителей деревни. Их заставили идти пешком в Канаду лютой зимой.

Одна из этих двоюродных бабушек тогда была молодой женщиной и за три недели до налета родила третьего ребенка. Индейцы жаловались, что она идет слишком медленно, и, когда бедняжка ответила, что кормит младенца, один из абенаков выхватил ребенка у нее из рук и убил на ее глазах. Теперь, сказал он, она может идти быстрее. Позже эту женщину выкупили. Через восемь лет она вернулась домой и рассказала эту историю. Ее сестра осталась в Канаде и стала монахиней ордена Святого Иосифа.

Сэмюэль был потомком Эфраима Литтлтона, одного из первых поселенцев в этой части Мэна. Там, где сейчас стоял наш дом, когда-то